Женщина завозилась с застежкой его брюк, Грег без интереса наблюдал за ее манипуляциями.
— Уау! — простонала она и с шумом втянула в себя воздух.
Ему показалось, что между тонких губ мелькнул узкий раздвоенный язычок. В памяти тут же всплыло ее имя, чумовое, как и она сама. Снуки. Подиум, самолет, Италия. Он, что, сейчас тоже в Италии?
В ее руке неизвестно откуда появилась крошечная коробочка. Белый порошок полился тоненькой струйкой на возбужденное естество Грега, и он брезгливо сморщился.
— Ненавижу кокаин. Меня от него пучит.
— Противный! Так и норовишь кайф сломать.
Она принялась шумно снюхивать порошок. Звук был мерзкий, хлюпающий, жадный. Гадость какая, мелькнуло в сознании Грега. Пользуется мною, как дешевым жиголо.
— Слизывай немедленно всю эту дрянь! — заорал он. — Всю, до последней крошки!
Потолок стремительно полетел на него с запредельной высоты. Грег увидел в нем отражение своего искаженного лица с бешено выпученными белками глаз и… Больше он ничего не помнил. Неимоверной силы взрыв разнес его тело на тысячи бесформенных кусков.
Бад припарковал машину у серого многоквартирного дома на Мидлсекс-стрит и сверился с адресом. Все точно. Сейчас здесь было тихо и уныло, как это обычно бывает на окраине большого города. Трудно было представить себе, что по воскресеньям эта и еще несколько прилегающих улочек взрываются красками и шумом самой большой в Лондоне толкучки — рынка Петтикоут-Лейн.
С раннего утра сюда подъезжают колонны грузовичков, груженных всякой всячиной, торговцы раскидывают палатки и выкладывают самый разнообразный товар. Торгуют в основном пакистанцы и индусы, приехавшие в Англию в поисках лучшей жизни, но много и аборигенов. Часам к десяти утра яблоку негде упасть — на Петтикоут-Лейн приезжает отовариться весь Лондон. Цены раза в три ниже, чем в магазинах, а выбор куда богаче. Говорят, здесь можно купить все, от наперстка до паровоза.
Бад помедлил у машины, пытаясь сосредоточиться на деле. Его мысли были устремлены к Марго, и он ничего не мог с этим поделать. Бад уехал из Кенсингтона, унося на губах ее поцелуй, нежданный и оттого еще более пьянящий. Они проговорили всю ночь, причем Марго и Сандра по очереди и вместе пытались отговорить его от дальнейшей «раскрутки» Марча. Бад упирался. Наконец Сандра не выдержала и ушла спать.
Оставшись одни, Марго и Бад вдруг замолчали. Как-то стало нечего сказать друг другу. Все аргументы исчерпаны. Бад смотрел на тонкий профиль Марго, на ее рассыпавшиеся по плечам волосы и мечтал только об одном: зарыться в них лицом, вдохнуть их аромат и шепнуть ей… Что? Она и так все знает.
Марго повернулась к нему. Ее волшебные синие глаза смотрели прямо в душу, абсолютно беззащитную сейчас. Узкая теплая ладонь накрыла его руку, Бад не выдержал и прикоснулся к ней губами.
— Ты знаешь, что помогло мне выдержать? — тихо спросила Марго. — Я вдруг почувствовала твою любовь. Это было как озарение. Они угрожали мне, пугали чудовищными пытками, но я уже знала, что неуязвима. Они ничего не могли сделать со мной, понимаешь? Ты вправду так сильно меня любишь?
— Еще больше.
— Тогда обещай мне… — она сжала его руку, — обещай, что ничего не будешь предпринимать. Я прошу тебя, я требую. Алека все равно уже не вернешь.
— Ты очень любила его?
— Очень. Он был мужчиной моей жизни — муж, друг, любовник, поразительный собеседник. Когда его не стало, мне казалось, что я своими руками убью мерзавца, который отнял у меня Алека. Я ведь уже тогда знала, что никакой аварии не было, было убийство. Слава богу, я быстро поняла, что месть лишь иссушает душу. Убив Алека, этот человек подписал себе приговор. А судить — не наше дело. Ты понимаешь?
— Не уверен.
— Ты вынуждаешь меня сказать больше, чем я хотела. Ты мне нужен. Я не хочу тебя потерять.
Сердце чуть не выпрыгнуло из груди и затрепыхалось где-то у горла. Бад рванулся было к ней, но Марго удержала его решительным жестом.
— Уходи сейчас, пожалуйста, а то я наговорю лишнего, и мы оба будем потом жалеть об этом.
Она проводила его до двери, став вдруг отстраненно о сдержанной, почти чужой. Будто и не было этих слов, вернее, были лишь слова, звук, за которым пустота. Раздавленный, ошарашенный, Бад вышел на улицу.
— Бад!
Он с надеждой обернулся. Лицо Марго было непроницаемо, как белый лист бумаги, на котором можно написать все, что угодно: безразличие, нежность, холодность…
— Тогда мне показалось, что ты поцеловал меня, — донесся до него голос Марго. — Я хочу вернуть тебе поцелуй.