Домна в пять минут управилась с нарядом — отправила кого за сеном, кого по дрова, кого по воду. Чтобы побольше наготовили, на все дни, пока они будут рыбачить. И женщины восприняли строгий наряд без обычной канители: всех взбудоражила мысль о дармовой рыбе. Даже вернувшиеся с окопов Барбушата, и Светлана, и Ия, не стали переливать из пустого в порожнее. Ну, этих, может, и совесть заедала — все-таки не много времени отделяло их от страшной смерти отца. Домна пожалела, дала девкам работу повеселее — солому возить вместе с Марьяшиными ребятами, на двух подводах. Пусть побалуются, не в укор им будь сказано. Чего они на нее все время дуются? Смерть Аверкия Барбушина многое ведь примирила. Чего они, девки глупые? У нее из-за них все сердце искорнело, до последнего корешка изболелось. Даже дуб живучий без корешка не выстоит, а она всего лишь рябинка какая надломленная…
Домой она после наряда побоялась заходить — не хотелось мешать прощанью Тоньки-Лутоньки с бывшим мужем. Так, постояла у рябины. Жива ли? Жива, жива, кособокая! Когда из старого Избишина переезжали, перевезла она, бабам на смех, и рябинку подоконную, но пока везла, подломила. Кузьма посмеивался — тут лесу мало! — а она надлом, как кость, ощепьем подвязала. Выжить рябина выжила, только стала кособочиться на левую сторону, словно у нее ребра при перевозке хряснули. С той поры и торчал под рябиной рогаль, без него не выжить бы покалеченному дереву. Рябина и сейчас стояла в снегу, опершись на рогаль, как на руку мужика, всей своей хрустальной от инея, кружлявой кроной светилась. За утренней сутолокой Домна и не заметила, как взошло позднее солнце, как оно дымно поднялось над дорогой, ведущей к морю.
«А день-то сегодня самый короткий, николин день», — с недоверием посмотрела она вверх, словно неведомый Никола этот день за веревочку утягивал. Нет, не утянул, пожалел людей. Солнце не уходило, разливало над Избишином дымный мерцающий свет. Откуда дым? Вроде уже пора оттопиться печам, самые ленивые управились. А дымком тянуло сквозь солнечное марево, а рябина так и курилась в этом дымке. Домна подправила рогаль, словно мужику сказала: «Бери-ка ты бабу покрепче», — и дымок показался ей махорочным куревом. Не иначе, довольный своей бабой, покуривал мужичок, сластился горечью. Домна жмурилась на солнце, покашливала, думала, кто бы это из избишинцев мог так крепко табачить, и вдруг поняла: да ведь подымливает, запоздало обкуривает деревню вновь ожившая Алексеихина труба!
После этого ее и ребятня своя не удивила, хотя сбежали они с крыльца всей троицей, — вернее, бежали в лопоухих шапках и шубейках нараспашку Юрий и Венька, а Санька сидел на закорках у Юрия и держал в ручонках еще горячую, видно, картоху — дул, сопел и перекидывал ее из ладони в ладонь. Домна и спросить не успела, куда это они так собрались, как ребятня прошебаршила мимо, не видя стоявшую за углом мать, и направилась на запах дымка, к дому Алексеихи.
«Надо же, уже и в гости!» — испугалась Домна так быстро свершившегося семейного раздела.
За рыбой двинулись на шести из девяти лошадей. Домна рассудила так: кормов загодя наготовили, за скотиной при готовых кормах и старухи, вроде Колиной Харитины, присмотрят. Первоначальное слепое желание — лови, кому как ловится, — она тут же острым топором отсекла: не выйдет так. И мужики на рыбу артелью выходили, а уж им, бабам, сам бог велел в кучу сбиваться.
Но про бога — это к слову, руководить рыбацкой артелью она попросила не его, а Самусеева. Все-таки мужик, да и в Карелии жил, на рыбе. Самусеев, к ее удивлению, охотно согласился. Даже чего-то неприятно стало: сам в начальники набивается.
Зато Айно она не только не просила — дома насильно оставляла. Надо же кому-то и за ребятешками присмотреть. Но та, как только узнала о сборах, руками, как крылышками, захлопала: поеду да поеду! Стала она в эту минуту вроде горластой чайки, машет крылышками, в нетерпении кружит по избе, клянчит: кинь рыбку, кинь! Пришлось нагошить ребятам еды, что нашлось, и строго-настрого наказать Юрию-большуну: не ходить пока в школу, никуда из дому не отлучаться, пуще вора беречься огня. А чтоб с Самусеевым и Марыся могла ехать, привели к себе опять и Юрася-карася. А чтоб все-таки была женская рука в доме, попросила она Веруньку поночевать у них, мол, баба Фима и одна подрыхнет, а им за это рыбки привезут. Верунька согласилась с радостью. Но ей поначалу ребята дали отпор, особенно сам большун, — мужская гордыня сказалась. Ну, Верунька и поступила, как всякая женщина: оттолкнула мужика-крикуна и прошла на кухню — распоряжаться их жизнью и смертью. Ведь жизнь — это отобранная для них грудка картошки, для сладости отсыпано немного сушеной малины, грибов сушеных в мешочке, а главное, припасено дня на три хлеба, если поскупее делить. Домна посмотрела, как Верунька решительно вступила в должность хозяйки, и вздохнула с облегчением: не пропадут ребята.