Выехали еще потемну. На первой подводе — Самусеев, его Марыся, Капа-Белиха и Василиса Власьевна — тоже встала, как кошка, при запахе рыбы, потащилась к дровням; Домна не отговаривала, знала, что не только ради рыбы — и ради свидания с погорелым, затонувшим, заледенелым Избишином едет старая скотница, может, в последний свой разочек. На второй подводе — она, Домна, Айно, Марьяша и Коля-Кавалерия верхом на капустной бочке — рыбу, говорит, складывать, рыбку малу. А на третьей — и сама Домна не знала, что образовалось. Вначале сели Барбушата, потом подсели Марьяшины ребята, и пошло у них, и поехало! Как на грех, лошадь им выпала самая лучшая, может, и выбракованная районным ветеринаром по ошибке или по жалости кобылка Блямба, — с белой блямбёшкой во весь лоб и с вечно танцующими ногами. Она еще только два раза и жеребая была, и оба раза скидывала, отсюда и дурь в ногах; вполне возможно, и наоборот — от дури скидыши получались. Что с возом, что без воза — все ей надо вскачь да вприпляску, словно заневестившейся девке. А на эту зиму она и вовсе непокрытой осталась: жеребчиков хоть на что-нибудь годных еще по летнему времени под седла да под пушки забрали. А сено пока было, кормилась Блямба получше людей. Выплясывала, когда еще запрягали, на дороге и вовсе в галоп взяла. Как девка тридцатилетняя, которая не хотела показывать свою старость. По деревне пронеслась вихрем, словно на свадьбу везла озорную молодежь, и Марьяшин Володька еле сдержал ее на раздорожье, пропуская Самусеева вперед, — не хотелось совестливому парню поперек батьки скакать. Домна, когда пропускали и ее, построжилась:
— Не на гулянку, смотрите у меня. Рты не раскрывайте, снегом забьет.
Марьяшины ребята отмолчались, а у Барбушат пошло-попрыгало:
— В кои-то веки прокатиться! Да с ухажерами! Да жизнь распроклятая — и покататься-поваляться не с кем! Да зады у нас, тетка Домна, еще не отсохли!..
Тут и Марьяша, словно уже была свекрухой, вызверилась:
— Чего надумали-то, чего? Ребятенкам-то моим сколько? Титьки-то мои давно ли сосали?
Старшая, Светлана, то ли посовестилась, то ли за лишнее посчитала отвечать самозваной свекрови, а Ия-толстуха ее тут же отбрила:
— Твои сосали, так пусть наши хоть помнут. Пора бы и научиться.
Марьяша полезла было из саней, чтобы на свой лад поговорить с нахалкой, но Самусеев стегнул лошадь под гору, Домна тоже свою хлестнула — и Марьяша под дружный смех повалилась на Колю, а Коля, чтобы не свалиться с бочки, ухватился за шею Марьяши; так, в обнимку, и проехали мимо молодежи. Марьяша еще грозилась, но на третьих санях не спешили догонять крикливую свекруху. Им было любо и шажком плестись. Спинами от передних саней отгородились и что-то там такое вытворяли под общий хохот, от которого и Блямба ушами прядала. Потом из саней полетел Володька, за ним кувырнулась Светлана, а двое других уже с дури на них попрыгали. Такая метелица взметнулась, что долго ничего не видно было, только бездумный ор до ушей свекрухи доносило. А когда выкарабкались из сугроба, Блямба уже далеко ушла. Может, и Самусеев возню их видел, нарочно подхлестнул переднюю лошадь, а у них уже сама Марьяша за кучера встала: н-но, залетные, пускай попромнутся толстозадые невесты! Девки бежали, парни забегали им вперед, бросались под ноги, все вместе опять барахтались на дороге, пока не приходило время догонять сани. Но сани все время от них убегали — Блямба не прочь была потешить свои копыта. Только на подъеме к Верети зачуханные женихи и запыхавшиеся невесты догнали сани, попадали в них снопами. Какое-то время и смеха не слышалось, лишь тихий скулеж, как после собачьей драки. А возле кладбища, где передние сани остановились, тихой минутой встречая не занесенную еще, верно, и снегом могилу, Ия сама взяла вожжи, круто свернула в снег, так что Блямба уже на брюхе выволоклась впереди обоза. Ия-толстуха во весь рост, Светлана платок сбросила и волосы по ветру распустила, а ребятам от них отставать никак нельзя, — как оглашенные понеслись по Верети. Только гогот впереди, рваный, как у высоко летящих гусей: