— …ого-гого-го-о!..
Не хватало еще, чтоб разбились. Домна следом пустилась, обогнав и Самусеева. Чуть Альбину Адамовну не сшибли, которая выскочила верхом на дорогу, — на уроки в Избишино собиралась.
— Вы за рыбой или на свадьбу? — еле сдержала та свою лошадку.
— А лихо их разберет. Посмотри, что вытворяют твои ученики?
Передние сани с горы уже спускались к морю. Там была теперь накатанная дорога — видно, ездили уже напрямки в Мяксу и в Череповец. Отсюда, с сухой гряды-вереи, море было как на ладони. Может, потому и поехала Домна вниз шажком, в ледяную даль, как в свою заледеневшую душу, вглядываясь. Им везло: год кончался при солнце. Словно что разорвалось на небе со смертью Аверкия — не тем он будь помянут. Вот уже неделю оно хоть ненадолго да выкатывалось из морозной мглы. А здесь и вовсе любота! Ширь открывалась, простор. Домна впервые без охулки подумала о море, которое сотворил шалопутный братец Демьян. Что-то он там поделывает, на самом дальнем морском мысу? Вопрос о братце Демьяне сам собой складывался в неизбывный запрос о Кузьме — он-то где, жив ли, нет ли? Ее душевный призыв улетел в ледяную пустоту. Как ни вглядывалась, ничего не видать. Глаза лишь слепило. Никак не могла проморгаться. Через ледяную ширь ей хотелось увидеть череповецкие улицы, по которым и они с Кузьмой в молодые годы гуливали. Но даже при солнечном свете ничего не брезжило в той стороне. А она уверяла себя: да вот же берег, вон церковь соборная, вон перевоз через горловину моря… Оглядывалась направо, на Мяксу — там все рядом, там все в полные глаза, и берег нагорный, и безглавая, точно срубленная церковь, и даже главная улица просматривалась. Ей и Череповец, когда налево оборачивалась, таким же представлялся, она только досадовала, что его будто застиранная кисея прикрывала. Никак не могла толком проникнуть на его улицы, а уж дом, где они с Кузьмой, наезжая, обычно останавливались, и поглядом не гляделся. Снег да лед, лед да снег. Сплошное непаханое, несеяное поле, заросшее черным чертополохом. Лес не выжгли толком, а вырубить и подавно не успели — торчал по заберегам невиданной высоченной травой. Домна узнавала бывшие рощи, перелески, даже отдельные приметные деревья. Летом было трудно разобраться в скопище гари, а теперь, на белом поле, все прояснилось. Она еще во время первого похода в Мяксу определила: надо держаться уреза льда, потом круто свернуть в море, а там опять править в сторону Череповца, на затопленную церковь. Там и осталось старое Избишино.
Дурная молодежь взяла по следу, не понимая, что след ведет в Мяксу, а она покричала им и свернула на целик. Был под полозьями снег, еще глубже был лед, а подо льдом — дорога. Та, по которой испокон веков ездили в Вереть. Ее затопило, но не унесло же совсем? Дорога оставалась дорогой и под ледяной толщей. Домна безошибочно правила по ней, а все остальные, в том числе и молодежь, двигались по ее следу.
Так они и въехали на главную улицу Избишина. Там были еще две задворные улицы да три перекрестные — главный перекресток как раз сейчас и обозначился. Стояли крестообразными рядами старые березы. Без признаков жизни, но вроде как вечные. Только меньше стали, будто старушки усохшие. У своей березы Домна привязала, как и раньше бывало, лошадь, сказала:
— Ну, вот и дома.
— Дома, — как кукушка, повторила Марьяша, тоже направляясь к своей березе, — жила она через дорогу, на угловом задворке.
Глядя на них, и остальные разбрелись по сторонам. Черные на белом, как весенние грачи, слишком рано прилетевшие…
Только Василиса Власьевна никак не могла найти свою задворенку. У них и прежде, как и в новом Избишине, было все набегом: домишко низенький, заборишко по колено, ни рябины, ни калины в огороде. Что оставалось, видно, водой унесло. Да и жили они на крайнем задворке, а там все голота была одна — ставила свое жилье на день какой. Теперь и следа не приметишь. Лед укрыл последние признаки былой жизни. И Василиса Власьевна, не сыскав места своего подворья, истошно завыла: