— Отъелась в наших избах, выпаслась на наших огородах!
— Морда-то скалится, как у Аверкия.
— Да покойных хоть не трожьте, а лучше скажите — как у Гитлера.
— Да кто его знает, Гитлера-то, он, может, еще и позубастее будет.
— Да все равно — бить надо!
— Как не бить, надо бить зверюку!..
Щуку начали пинать и колотить. Самусеев, человек серьезный, даже рассмеялся:
— Самосуд ведь. Давайте уж судью и заседателей. К смертной казни через котел, да? А то и сами озвереем.
Первый промысловый угар прошел, и теперь стали рядить, что дальше делать. А известно, кто меньше смыслит в деле, тот больше и кричит. Барбушата почему-то захотели показать свой рыбацкий опыт, притащили из дровней сеть, на два голоса советуя:
— Надо пошире прорубь, да и черпать. За углы вчетвером держать. Может, и вшестером. Много такой сеткой зачерпнешь!
— Не юбка это, — грубовато заметил Самусеев. — Чего в нее щуряки полезут?
Но и он толком не знал, что дальше делать. Похватав воздуха, первая рыба сошла, а новой не показывалось. Попробовали выспрашивать карелку, мол, ты-то должна знать, но она только и сказала:
— Чортан войнуа! Рыбу ловить должен укко, муж. Его акку должна любову любовалги…
Пока она путалась в русских и карельских словах, к полынье, в бестолково гудящий круг, из-за ближних берез тихо выметнулись сани. Сытая пегая лошадка бежала ходко. Братец Демьян!
— Привет, земляки! — слишком уж бодро закричал он, подворачивая лошадь прямо к проруби. — Мы тоже рыбачим, людей-то надо чем-то кормить. Вижу — вроде свои. Чего раскричались?
Ему никто ничего не ответил, только Айно прошептала:
— Зачьем шуу шууткиу? Зачьем шутки шутить, Демьян?
— Какие шутки, Айно? За тобой приехал, — пригнувшись, на ухо сказал он ей — и уже громче, явно для всех, красуясь: — Если позволите, дам вам несколько советов. Здесь неглубоко, промерзло почти до дна, но есть ямины, учтите. Вода из Шексны поднималась по речкам, по ложбинам, по низинам. Где-то на перекатах, у выходов к Шексне, проходы замыло песком, промерзли они до дна. Рыба теперь в западне, сбивается в ямах. Так что не на мелководье ее ищите. Где у нас пруды были, овраги, колдобины разные, погреба, наконец? Там и надо бить продухи. Да немного, по очереди, а то напустите сразу воздуху, все дело испортите.
Говорил он красноречиво, несколько заносчиво, и ему не поверили — просто не хотели верить. По одному, по двое отходили прочь и нарочно, бесцельно принимались долбать лед где попало. А Коля-Кавалерия, подтянув вечно сползавшие ватные штаны, еще и пригрозил:
— Ты, Демьян, того, рысью шагом арш отсюда. А то получишь у меня…
Коля не знал, что он сделает здоровущему молодому мужику, и только потрясал острогой, словно Демьян тоже был зубастой щукой.
А тут еще Айно всем на удивление подступила к Демьяну, сжала кулачки:
— Ние будьешь, Демьян, шуу шууткиу. Чортан войнуа! Ты ние будешь укко, я ние буду акку. Скатиертью дорогая!
Готов ли был Демьян к этому, нет ли, но он не отступил перед гневным натиском Айно, — привлек ее за плечи, что-то смешливо зашептал на ухо, отвернув шаль. Айно какую-то минуту слушала, потом с неожиданной силой оттолкнула Демьяна:
— Я говорью: скатиертью дороган! Любову любовалги максетак? Ние, питькя ило итукши…
— Если я не ошибаюсь, — подошел к Демьяну и повертел у него на полушубке пуговицу Самусеев, — она сказала: нельзя за любовь любовью расплачиваться, долгое веселье к слезам. Пожалуй, вам лучше уйти… неизвестный мне мордастый ловелас.
— Скатиертью дороган, скатиертью дороган!
— Едрит его в хвост и в гриву… рысью шагом арш!..
— Демьяша, уйди ты по-хорошему. Видишь, чужой ты всем!
Какое-то общее сумасшествие настало. Под крики и матюги, под плач и смех на Демьяна повалила вся эта взбудораженная толпа. Он пробовал улыбаться, еще со смехом звал Айно, но вовсе не в шутку тянулись к нему женские руки, вовсе не из простой угрозы размахивал острогой Коля-Кавалерия. В какое-то мгновение Демьяна чуть не свалили. И тут он, уронив на лед свой смех, изловчился, прыгнул в сани и хлестнул резвую лошадь:
— Эть тебя! Эть вас всех, глупые люди!..
Но снежная пыль за ним кружилась недолго, недолго кружились и крики вокруг плачущей Айно. Домна наконец сказала свое ничего не значащее:
— А прах с ним. Девка ты молодая, чего плакать?