— А вось такая, залатеньки ты мой карасик! А вось гэтакая, непослух ты мой!
Пришлось и тут Федору вмешаться — обхватил ее за шею своей цепкой рукой, то ли обнимает, то ли злые руки ей связывает. Пожалуй, и то, и другое. Он ничего не сказал, только Веньке кисет торопливо сунул: крути, мол, быстрее. Такая обязанность у Веньки — готовить названому батьке самокрутки. Делал это Венька и всегда с удовольствием, про запас на целый день, а сейчас не знал, как и угодить, — сам побежал к загнетке, вздул замурзанный конец самокрутки, другой, еще более слюнявый, сунул батьке в рот. Пока ребятня выбиралась из-за стола, пока Марыся тут прибирала, Федор досмолил курево до самых ногтей, против обыкновения, швырнул окурок и сказал:
— А все-таки не такое время, чтобы ругаться.
Им ли это? Себе ли одному? На всякий случай Марыся со вздохом подтвердила: и в самом деле, незачем, руганью сыт не будешь…
Помогая ему одеваться, и была все с этой мыслью на уме. И Федор ее мысль чувствовал, без всякой уже обиды потерся щекой о ее плечо. Так, конечно, без особого укора. Но она посчитала за лучшее себя укорить:
— Ладно, Федя, расходилась я сегодня, как холодный самовар. Да и ты тоже хорош, не побрился вон. Дедок ты мой колючий!
— Ну, дедок — еще не дед, — улыбнулся он напоследок. — Смотри и ты, старушка, не опаздывай на наряд. Тебе ведь всякий глаз уколет.
Что правда, то правда: ей опаздывать нельзя. Вроде и не злы люди, а за четыре военные зимы и на себя от вечной работы осердились. Виноватых уже не ищут, виноватят первого, кто под руку подвернется. А ей не хотелось попадать под чью-нибудь тяжелую руку, торопилась. Лишь единым взглядом прильнула к окошку, провожая Федора, и тут же заметалась по избе, и прибирая одновременно, и наказы во все углы посылая:
— Юрий, я поздно вернусь, ты, большун, посматривай тут. Веня, ты в окошко зря не пялься, уроки делай. Юрась, ты посуду ополосни… ополоснешь, ополоснешь! А ты, Саня, — этого мимоходом и по головенке погладила, — ты на печь полезай да фашистов бей.
Все не очень-то и обрадовались ее наказам, а вот Санька — тот прямо в восторг пришел:
— Кали ласка, фашисты! Кали ласка; я вас убивать буду!
С криком «ура» Санька полез на печь и залег там со своим деревянным ружьем, как настоящий солдат, затаился. Можно бы и посмеяться над голопузым солдатиком, но Марыся смех попридержала, и не только потому, что настоящие-то солдаты не на печи, а в мерзлых окопах полеживали, — и само тараканье нашествие было нешуточным. В прошлые зимы они со звоном вымораживали непрошеную нечисть, нынешней же зимой не собрались. Вначале некогда было, потом некуда было деваться. Это же выбирай самую лютую холодину и на неделю куда-нибудь переселяйся, до накала студи избу. А куда переселяться? У всех почти эвакуированные в постояльцах, недавно только и начали разъезжаться. А у них ведь семь душ, немалый угол надо.
И сказав «семь», эту седьмую душу она уже по-настоящему пожалела. Не тараканами, не сеном, не коровами занимается она, карелка Айно, — на ледяном взморье, на ветру и стуже, промышляет рыбу. От одной этой мысли озноб берет. Марыся вспомнила, что именно ей-то и придется ехать к Айно, и себя заодно пожалела: «Правду кажуть: гни галинку, пакуль малоденькая. Як адмовишся, кали адны стары́е жанчыны засталися?»
Одевалась она второпях, но основательно: валенки, ватные штаны, кожух, под которым была пододета еще и ватная душегрея. Этому ее не только Домна когда-то научила — жизнь неженская злой учителкой была. В горячей работе, сено или дрова нагружать, кожух можно скинуть, в одной безрукавке управляться, а уж порожняком, там и кожух с опояской не помешает. Она еще и шапку натянула, а шалью обвязалась вместо кушака, — мало ли что случится в дороге. В таком одеянии быстро по деревне не побежишь, и Марыся тревожилась — успеет ли к началу наряда. Метель вроде немного постихла, но сугробы-то оставались, в них она ныряла, как в воду, плашмя, а вынырнув, отряхивалась, опять же как после купанья. Сразу было видно, что мало лошадей в деревне, редко ездят, а люди предпочитают без нужды снег не месить. Она плыла по середине улицы, оставляя за собой широченную борозду. Дом их стоял считай что на всполье, до конторы приходилось брести через всю деревню. Да это ничего. Снежная завируха страшна была только с виду, а на самом-то деле полы кожуха нет-нет да и подхватывало каким-то дальним, южным теплом. Хорошо бежалось Марысе. При виде молчаливых деревенских изб подумалось даже, что вот оно, счастье: время на весну перевалило, мужик жив-здоров, да еще и ждет ее, видать, с нетерпением. Как же, бредет вон по его следам, не совсем заметенным! В отличие от нее, Федор бежал как лось на своих долгих ногах, снег зря не буравил. У нее же — сплошное плавание по сугробам. На снежные увалы она кидалась, как на волны, с закрытыми глазами, руки вразброс, повизгивала от удовольствия. Немного даже огорчилась, когда к полузаметенному следу Федора присоединился еще один, потом другой, появилась уже тропа, а там и санный след потянулся. У конторы и вовсе накатанная дорога. Хоть и невелика деревня, а десятка два-три женщин на наряд собиралось; хоть небыстры женские ноги, а дорожку утреннюю проторили. Этому Марыся мало радовалась, у дверей и вовсе охнула: ой, ведь по готовой-то дорожке только последние и ходят!..