— Возьми левее, к Домне.
Было не по пути, но Марыся свернула к черным, корявым березам, миновала их и остановилась у большого смолистого креста, восставшего прямо со дна морского. Здесь она попридержала лошадь, пока Марьяша бормотала:
— Что, Домна, заждалась нас? Ничего, не обижайся, все-таки навещаем…
Домну, как ухнула она в прорубь, долго искали, шарили баграми, пороли лед, но так и не нашли: видно, пробивалось с недальних берегов, с окрестных речек, подводное течение, оттащило ее в какую-то колдобину, замыло песком, без людей похоронило. Но хоть и может человек вот так, без сродственников, жизнь покончить, а лежать без креста ему не годится. И потому спилили самую смолистую, какую нашли, сосну, приволокли на лед, и там покойный Коля-Кавалерия из последних старческих сил вытесал этакую орясину, с четырьмя подводными подпорами. Привезли из Верети еще каменья, привязали, как грузила. Вниз эту крестообразную орясину спускали на веревках, всем миром. Хорошо встал крест, прочно. Да на этом прибережье и не было бурь, подтопленные леса скрадывали волны. Мелководье. Тишь. Коля-Кавалерия, царство ему небесное, вскорости помер, а крест до сих пор стоит. Ну, по теплому времени и подправляет кто-нибудь с лодки: вся и глубина здесь на весло только. Держится пока смолистая сосна, стоит над морем крест, обозначая Домнину могилу. И как при всякой могиле, Марыся сдернула шапку, постояла обочь дровней. Но лошадь что-то всхрапнула, стала бить копытом лед. Марьяша пырнула ее кулаком в бок:
— Не чуешь, животина? Больно Домне-то!
Она схватила вожжи, встала во весь рост и погнала лошадь вскачь от этого страшного креста. Там уже и до вмерзшей в лед церкви оставалось недалеко.
Федора не особенно тревожило отсутствие женщин. По всему видать, весенняя метелица задержала и они, чтобы не искушать судьбу, остались у Айно ночевать, благо что печка там хорошая, а сушняку подтопленного лет на десять хватит. Он лишь посетовал: крутись вот тут и за хозяина, и за хозяйку! Но и это утреннее недовольство быстро прошло: печка сегодня резво взяла дым, загудела. Щи и картошка в единый миг поспели, и по избе, по обеим ее половинам, захватывая и печь, и полати, пугая, наверно, и тараканов, понеслись его крепкие команды:
— Юрий, вставай! Юрась, не чешись! Венька, не копошись! Санька, шагом марш за стол!
Заспанное воинство при звуке его бодрого голоса сигало с печи и полатей, потягивалось и требовало мамку. Особенно Санька старался, тоненьким голоском выводил:
— Кали ла-аска, куды-ы ты дева-алась?..
— А туды, — всем им сразу отвечал Федор. — А то не знаете? На кудыкину гору!
Но Санька, видно, не знал, тянул свое:
— Да, кали ласка, где она, та гора?..
— А гора в море, — подталкивал его к столу Федор, — а на горе рыба. Забыл? За рыбой мамка твоя и уехала. К полудню возвернется, самое большее, к вечеру. Если в кладовой фонарь зажечь, сегодня можно будет и по трудодням разбросать. Слышите, пузаны? — уже и других поторапливал к столу. — Сорока-воровка рыбку ловила, деток кормила — этому дала, этому дала, а тому вон дулю пустую. Почему? А потому, что рыбку ловить не помогал. Всем сейчас холодно и голодно, но все какую-нибудь да рыбку ловят, слышите, пузаны? А ежели кто на печке решил отсидеться, тот ничего не получит. Марш к столу!