А раз появились кони и появилась упряжь, то по весне встали за плуги даже десятилетние мальцы. Ну, а уж семена, видя такое дело, район подбросил; он же и три плана взял, за все те колхозы, которые и четвертушки вытянуть не могли. Если судить по справедливости… то какая же тут справедливость? Но все же смог Федор по шестьсот граммов отвалить на трудодень, в такое-то время, и меньше того цифру никогда не спускал.
Не без дальнего умысла и рыбную артель организовал, куда сейчас Марыся его поехала. Вначале-то так, для поддержания штанов, а потом, как разного беглого люда понабралось, уже всерьез сказал им: хотите жить — ловите рыбку, пахать вы все равно не умеете. И музыканты, разные ученые люди и разные пришлые бедолаги под началом рыбачки Ани, как они называли Айно, образовали рыбную бригаду; затонувшая церковь стала их домом, море стало их хлебным полем. Перехитрить не только голод, но и само районное начальство хотел Федор, да, конечно же, немного просчитался. Кто голодал — тот и голодал, какой с него спрос? Спрашивали, с кого можно было спросить. Как стали они вместо сданного государству хлеба делить рыбу по трудодням, так в районе и унюхали: «А-а, такие вы хорошие! Ловить ловите, спасибо говорим, только и налог рыбный извольте получить». И получил председатель Федор Самусеев, вдобавок к обычным налогам, еще и этот, в центнерах живой рыбы. Пошатнулась было артель, потому что никакого приварка не оставалось, но потом помаленьку дело наладилось: и налог сдавали, и на трудодни порядком оставалось. Но опять в оголодавшей Мяксе учуяли: «А-а, славные вы такие рыбари! Мы вас на районном совещании похвалим, а вы еще рыбкой поделитесь». И еще налог подняли. Тут уж артель врассыпную было бросилась, кто куда, благо что бежать беженцам не заказано. Тогда-то на лодке с весловыми, под красным флагом, как в атаку, и пошел Федор на районное начальство. С трофейным пистолетом в руке, сам чернее вороненой стали, прошел прямо к тому, кто бездумно разорил артель. Так сказал: «Что было, то было… но если ты, дубовая твоя башка, хоть на килограмм еще поднимешь план, я пристрелю тебя как врага народного… ну, и себя, конечно, порешу».
План больше не поднимали, и артель удалось восстановить. Конечно, и сейчас рыбный груз колхоз тащил с перегрузкой. Только легкая рука Айно да ее безответные помощники и вырывали у моря, то ледяного, то штормового, кое-что и на трудодни.
Думая, что бы еще попросить у моря, Федор и землю не забывал. С тем и шел в контору, решив задуманное дело не откладывать.
Наряд шел своим чередом: печка топилась, помаленьку разгоняя морозный сумрак, бабы и подростки втягивали головы в воротники, сберегая домашнее тепло, несколько уцелевших и вообще-то на работе бесполезных дедков покуривали, а сестры Барбушины, попросту Барбушата, лавку от нетерпения протирали. Оно и понятно: одной двадцать третий, другой двадцать пятый позванивал, самая пора. Федор мало обращал внимания на их стрекот, живые люди и вести себя должны по-живому. Он наряды давал: тому солому возить, тому сено, тому сечь хвою для скотины, а остальным, кто покрепче, навоз вывозить. Дело вроде бы известное: каждая весна еще по снегу с этого начинается. Он пересчитал всех поименно и хотел уже идти на конюшню, чтобы помочь бабам запрягать да кой-кого и вытурить из тепла, как встала старшая Барбушиха, Светлана, и бесстыдно вытрубилась перед ним, прямо-таки как хлеба потребовала:
— А мне рыбы на трудодни не надо, ты мне мужика занаряди хоть на день.