— А слышь, Семен Родимович?
— Что, Федор Иванович?
— Ей-богу, получится!
— Должно получиться, но много лесу потребуется.
— Много…
Было у него десятка два хлыстов в запасе, на случай какой крайней нужды, из дровяного штабеля можно отобрать что потолще, старый сарай, на худой конец, можно разобрать, да ведь все равно не хватит. Как только коромысла и первые плети желобов будут готовы — начинай с ближнего поля, а потом помаленьку удлиняй горевую дорогу, но дальше — больше, потребуются новые столбы. На две-три сотни метров и гомоздить не стоило — на километр, на два размахнулась председательская душа. А там малым числом столбиков никак не обойтись, хорошего леску потребуется…
Лес — вот он, к крайним домам совсем близко подходит, да ведь в снегу по грудь, мерзлый и стылый. В него сейчас кнутом никого не загонишь: только неделю назад вернулись бабы с очередных лесозаготовок, осточертел им лес. Конечно, Федор мог бы и покричать, да что толку?
Ничего лучшего не придумал, как наказать Семену Родимовичу идти в кузню и делать главное — коромысла, а сам направился к Мите Марьяшиному. Отдыхал сегодня Митя, отпросился печь починить, которая не ко времени развалилась.
В карельских непочатых снегах смертью храбрых, как было сказано, пал красивый избишинский мужик Клим Окатов, и дом его почернел за эти годы — оттого, наверное, что старший из близнецов, Володька, успел вырасти и сложить голову, по какому-то злому выбору судьбы, все на том же Карельском перешейке. Как говорил знавший те места Федор Самусеев, совсем близко они упокоились, отец и сын. Один в сороковом, другой в сорок четвертом, а саван у них общий: непробудные снега под какими-то Лахденпохьями. Так судьба распорядилась: старший из близнецов, весь в батьку-красавца, прошлым, летом пошел воевать, а младший из-за своей уродливой косолапости дома остался, — вот и решай, кому больше повезло. Даже в неурожайное на мужиков военное время над Митей посмеивались Барбушата: самого, говорили, можно и на кровать, а ноги, говорили, лучше уж под кровать. Злили, конечно, осатанелые девки, но сам Митя злостью по ним не исходил. Было ему хорошо и без Барбушат. Вот печка — иное дело, без печки зимой плоховато.
Ее, кормилицу и поилицу, как бомбой разорвало: левый бок, устье и трубу на сторону выворотило, вот-вот рухнет все вниз. Тараканов перед рождеством морозили, неделю в постояльцах у Капы-Белихи всей оравой мостились, а потом на радостях, что тараканы, как немцы под Тихвином, пластом полегли, и нажахали березовых плах. С мороза и разодрало печь. Хошь не хошь, а чини, до тепла все равно не дотянуть.
Чинить, оно дело вроде бы и нехитрое, да где глины взять? На полтора метра промерзла земля. Митя и на картошке крепким вырос, но такую толщу мороза ему не одолеть. Оставалось — искать теплую полынью.
Земля, конечно, не река ключевая, промоин зимних на ней не бывает. Колодец разве? Туда за смертью только спускаться, да и баламутить воду никто не позволит. Подполье? Он слазил вниз, на добрый метр понапрасну зарылся: дом стоял на песке. Делать нечего, решил попытать счастья в кузне. Там раздували иногда горн, да и стены тепло держали, а на откосах за кузней все избишинцы как раз и брали глину — по летнему времени, конечно.
Нехорошо утрамбованный пол разрывать, но Митя решил, что сам же и заровняет ямину. С тем и подступил к кузнице, волоча за собой санки, на которых были плетеная верюга, лом и лопата.
Дело он собирался сделать тихо и стыдливо, чтобы и следов не осталось. Каково же было его удивление, когда кузница встретила угольной гарью и звоном. Молот могли держать кроме него только механик да Самусеев, с левши. Механика он по какой-то неведомой и ему самому причине недолюбливал, а Самусееву не стоило мозолить глаза, раз уж отпустил с работы. Но отступать Мите из упрямства не хотелось, распахнул дымную дверь:
— Здравствуйте… кого сюда занесло?..
— А меня, Дмитрий Климович, — был тусклый, как и все здесь, голос механика.
Митя присел у раздутого горна, наблюдая, как механик в углу ворочает разные колеса. Дело ясное: подвесную дорогу замышляет. Разговоры о том давно велись, невелик секрет.
— Начинаешь, что ли?
— Начинаю. Да и вам, Дмитрий Климович, начинать придется.
— Это еще почему?
— Председатель так сказал, одному мне не управиться.
Митя соображал, что все это значит. Без работы его, конечно, Самусеев не оставит, это уж вынь да положь, но в дымной кузне ему торчать не хотелось, — любил он вольное, полевое или лесное, дело. К тому же и печка не ждет. Если ее сейчас не починить, то до весны никак не дотянуть, еще, может, и целиком тогда перекладывать придется. А где сейчас печники? По всему выходило, что надо ему поторапливаться. Стыдобушку тут лучше было, как вот и окурок, ногой растереть и затоптать.