— Ты не удивляйся, механик, я пол копать буду, — сказал он с заметным смущением, но решительно, даже настырно.
— Копайте, Дмитрий Климович, — ничуть не удивился тот. — Только подальше, горн не своротите.
А все, что легко давалось, вызывало у Мити сомнение. Он принялся убеждать непонятливого механика:
— У нас печка развалилась, а глины в такое время нигде не добыть. Я уж и в подполье пробовал, да там песок. Понимаешь, что будет, если печка совсем рухнет?
— Понимаю, Дмитрий Климович, — был такой же односложный ответ.
— Да печка, печка, говорю! Рухнет! Пол вот копать буду!
— Копайте. Кто вам не дает?
— Да ты! Ты вот и не даешь! Смеешься-то чего?
Под этот крик и стукнула незаметно дверь. Митя как раз собирался покруче поспрошать, с чего это пришлый механик над ним издевается, да вдруг увидел перед собой председателя.
— Что за шум, а драки нету? — слишком даже весело спросил Самусеев.
— Вот он, вот копать не дает, а мне глина нужна.
— Так копай, если нужна.
— Так копать, что ли?
— Так копай.
Они с председателем какое-то время друг на друга смотрели, решая, кто над кем смеется, — и уж в самом деле рассмеялись, одновременно и откровенно.
— Про печку не забудь, голова, — пододвинул Самусеев закопченный обрубок поближе к горну. — А пока посидим в этой волкоморне, покурим.
В кузнице и в самом деле хоть волков морить. Все эти годы она гнила, гнила, ее все латали, латали, но ни залатать, ни утеплить толком не могли, — дуло из гнилых углов, тянуло из-под осевшей двери, да и худые мехи плохо держали огонь в горне, сильно уж коптило. Уголь тоже был толком не пережжен; предвидя зимнюю нужду, они вот втроем, уже поздней осенью, после работы напазгали два воза сырого березовья, приволокли сюда, в глиняной ямине кое-как поморили, где прогорело, а где и живое дерево осталось. Не надеясь на такой уголек, Семен Родимович притащил из дому охапку сухих полешек, палил вперемежку, отчего ни огня настоящего, ни жару стоящего.
— Не прогреть тебе, механик, толстое колесо, — не без гордости выказал свои познания Митя.
— Не прогреть, если мех не починить, — согласился Семен Родимович.
Можно было и не договаривать: не ахти какая хитрость — мех починить, латку вырежь да крупной дратвой прошей, но ведь на латку-то кожа нужна, притом хорошая. Самусеев в этот пустой разговор и вмешиваться не стал, покурил и сказал Мите:
— Ну, ты копай.
— И буду копать, чего мне остается, — фыркнул Митя.
— Да копай, говорю, голова.
— И буду вот!..
Самусеев ушел, так и не дав ему договорить, как плохо зимой без печки и как хуже того глину для печки добывать. Ничего не сказал и сам, торкнул свой угретый чурбашок в угол, дверью хлопнул — и полетел куда-то. Будто затем и приходил, чтоб покурить. Митя переглянулся с механиком, но тот возился с колесом, пытаясь вставить в его ржавую ступицу такое же ржавое железное коромысло — притащенную когда-то Самусеевым ось от военной повозки.
— Так мне копать или не копать?
На этот раз механик посмотрел на него внимательнее обычного, но сказал все то же:
— Копайте, Дмитрий Климович.
Мите показалось, что над ним издеваются — и председатель, и этот пришлый механик. Поднятый было лом бессильно звенькнул в его руках, чуть ноги не отбив.
Он опустился на грязный пол, обхватил колени руками, в угол вперился, будто там и был его обидчик, и стал выговаривать ему:
— Тебе хорошо, смейся. А у нас щи не варены, а хлеба никакого завалящего нет, сам знаешь. В хорошей печке хоть и из ничего матка сгошит, съедим как миленькие. Без печки-то как? Я ведь дело говорю: печку мне обмазать надо. Чего смеяться-то? Не до смеху тут. Нашел время! Я тоже, может, посмеяться не прочь, да глина нужна. Где я ее возьму-то, где?
Как ни горячился, а высказать всего не успел: Самусеев вернулся. Митя, когда увидел его, и рот от изумления раскрыл. Самусеев держал в руке пару новеньких голенищ, вертел так и этак, любовался, а потом как хватит ножом по шву одно, другое!..
— Чини меха, Семен Родимович. Да побыстрее. А ты, Димитрий, — искоса чего-то глянул на Митю, — поменьше тут чешись, бери свою глину да кончай печку. Завтра чтобы чуть свет в кузне был!
Самусееву, видно, было жалко голенищ, он тут же и убежал, а они с Семеном Родимовичем долго еще вертели дорогие офицерские голенища. Цены немалой, а выходило, что резать надо. Ноги хоть в опорках, хоть в валенках обойдутся, а мехи знать не знали худой кожи — подавай хорошую, чтобы воздух держала. Все же Митя, таких сапог никогда не носивший, отвернулся, как механик взял нож. Слышно было, кромсать начал. Тут же Митя, на всех осердясь, в сердцах дробанул ломом, пошел крошить верхний, натоптанный, пол кузни. Мало промерзла земля, в две минуты снял грязную корку, а там уж чистая глина. Нагрузил двухмерную верюгу, бросил не очень вежливо механику: