Но церковь Кузьмы и Демьяна, строенная невесть кем и невесть когда, все не падала и не падала. Не хотела, видно, поклониться и такому грозному морю. Несокрушимо стояла на вековом каменном устое, окруженная со всех сторон волнами. Уж вода подземными ходами и в подвалы проникла, и низ залила, а стены не падали. Они-то и стали для избишинцев зимним рыбацким домом.
В иное время почти никто из избишинцев не отважился бы жить в церкви. А сейчас вот эти самые избишинцы преспокойно позалезали туда со всем рыбацким скарбом. Море, из года в год меняя свой уровень, наконец-то улеглось в берегах и в самих стенах церкви, отметив свой потолок рыжей, грязной чертой. Эту черту, отделявшую воду и воздух, и облюбовали люди. Не первую зиму, чтобы спать прямо на льду; теперь в жилом приделе, где раньше батюшка от трудов праведных отдыхал и, говорили, принимал добрую чару святого винца, настлали новый пол. Из нетесаного накатника, конечно, но устлали хвоей, так что ноги не холодило. Самусеев и распорядился: избишинская была, избишинской и будет церковь. Вынули, выдолбали по углам вековые кирпичины, вставили в гнезда балки, а по ним морского сушняку настлали. Летом, особенно в бурю, которая каким-то образом и в церковь глухим гулом проникала, страшновато было на таком, нависшем над бездной, полу, а зимой, надо льдом, хорошо. Море поджало церковь только снизу, вверху еще довольно было места. По балкам поставили кирпичную печку, стол сколотили, лавки. От стены до стены нары протянули, устлали все той же хвоей и покрыли сенниками. Жить вполне можно. Лишь бы дежурный не просыпал, пораньше натапливал печку.
Сегодня была очередь дежурить самой Айно. Маленькую свою артель она еще до завтрака выпроводила на лед, а тем временем принялась прибираться и кухарить. Печку растопила, пол подмела, одеяла на нарах оправила, уху стала варить, примериваясь, как бы это сделать, чтобы и рыбы поменьше расходовать, и артель накормить. Сами же они с Самусеевым паек рыбарям устанавливали, но вскоре Айно пожаловалась: к пайку кто окунишка тащит, кто лещика, кто щучку, говорят, прямо из моря в руки вскочили — как тут быть, председатель? А так, отвечал он, как и теперь идет, ничего лишнего не давать… ну, а если прямо в руки, тем более, в котел вскочит… Не выбрасывать же обратно в море! Айно подивилась его щедрости, потом поняла: прав председатель, за каждой рыбиной не усмотришь, да и разбегутся рыбари, начни вырывать из рук. Она только смотрела, чтобы норма вылова была, а коль приварок какой — тогда что ж… Она покачивала головой, как и сам Самусеев, и отводила глаза, когда заскакивала в котел какая-нибудь добровольная рыбка. А пока что наотбирала мелких окушков и сорожек, одну старую щуку заместо хлеба отложила, взвесила все это и в расход записала. Склад рыбный был в маленьком боковом приделе, где раньше батюшка-греховодник дары держал. Теперь вот на ледяном полу пластами лежали озверелые мерзлые щуки, сонные язи, лещи сковородами заиндевелыми, как бы салом засмальцованные, ну, и окунь с сорожкой в обнимку. Хорошо стало Айно при виде такого богатства. Обязательные поставки уже были отвезены в Мяксу, оприходованы, и на то документы получены, а это, выходило, на трудодни избишинцам. Знала она, что не замедлит Самусеев послать подводу: бабы сами его поторопят.
На радостях заперла она толстую дубовую дверь и ключ на шею вместо креста повесила. Так всегда делала. Свои вроде бы не крадут, но ведь по льду с любого берега любой человек может прийти — от великой нужды пошаливали на море, бывало, и отнимали у растяп их дорогую добычу. На всякий случай стереглась Айно.