«Все мы адинай матки, ды няровные дитятки. Чаму? Аднаму аж з горла прэ, а други з голаду мрэ. Галота нагинае галаву, а тут вось узняла. Прымусили яе, да? Але ж мы, зязюли бездомные, злодиями не стали, не-е, дараженькие вы мае. Чаму вы ломитесь в царкву, де даже забойцы знаходили прытулак? А мы ж такие, як и вы, люди, тольки трохи паважаем сябе, пад горам не згинаемся. Ти не сорамна вам сумеснай нашай бядой прыкрыватся, як трапкай паганай?»
Она обвиняла их всех, кричащих сквозь огонь и дым: «Ры-ба! Ры-ба!» Но облегчения не было. Какая-то другая вина, от них от всех не зависящая, витала над ледяным простором. Не видела ее Марыся, застила глаза весенняя мгла, но сердце чуяло: есть где-то на свете, живут, землю топчут виновники сегодняшнего позорища. Озлобленное было сердце быстро отмякло, талой вешней водой пошло, и потому другие слова под гул колокола родились:
«Божа ж ты мой нямилосэрдны! Да чаго ж ты давел род людски? Жар гарыть, вада кипить, тольки няма чаго варыть…»
И уж совсем как оправдание пришло:
«И добры чалавек з гора дурнем зробится. Як дойме лиха, и у тихони зубы прарэжутся…»
Но вместе с полным оправданием все тот же тревожный вопрос в грудь, как в запертую дверь, вломился:
«Тады за тем и божа, хто пераможа?!»
Она не могла больше оставаться на колокольне. Голос, который она посылала отсюда, не достигал неба, не достигал, видно, и земли; на небе ее не слышали, на земле не понимали. Дымом заволакивало округу, глушил этот голодный крик: «Ры-ба! Ры-ба!» И прокляла тогда Марыся бога — кого-то невидимого и бессердечного, кто был над ними, а сама бросилась по лестнице вниз, мимо Марьяши и Максимилиана Михайловича, мимо рыбарей, спешащих в какое-то призрачное верхнее укрытие.
— Нету бога! Не дозвонитесь! Не дозоветесь! — прокричала им на ходу.
Была в церкви старая тяжелая лестница, которой пользовались, наверно, когда зажигали свечи. Марыся с трудом протащила ее в оконце, ведущее на крышу паперти, но, в отличие от Марьяши, грозить толпе сверху не стала, под прикрытием дыма спустила лестницу вниз. Как раз до льда достало. Она видела, как на крыше следом за ней появилась Марьяша и с проклятиями подняла лестницу. Теперь было все равно. Как перед смертью, спокойно. Марыся отдышалась и, придерживая руками живот, смешная и нелепая, явилась перед главными вратами.
— Люди! Вы с ума посходили!
Ее заметили, в ней признали виновницу ихнего всеобщего несчастья, окружили плотным кольцом, на сотню озябших голодных глоток закричали прямо в лицо:
— Ры-ба! Ры-ба!
Марыся медлила. Не жаль ей было себя, не так жаль даже запершихся в церкви рыбарей — вот за этих потерявших обличье людей казнить себя хотелось. Как дошли они до жизни такой? Лиц она, закутанных в тряпье, совсем не различала, не видела ни женщин, ни мужчин, ни припадавших к ее ногам детишек — единое бесцветное существо было перед глазами. Словно весь род человеческий опакостили, омертвили и вытряхнули, как из грязного мешка, на этот безжизненный лед, где ни колоска, ни зеленого деревца, ни даже махонькой травинки…
Она совсем ясно представила, как ее сейчас разорвут, разнесут на части, сами не зная за что. Тело ее, жизнь, в нем нарождающуюся, растопчут на грязном льду. Но страха не было — была какая-то великая тоска. За что, люди?! Она обреченно подняла глаза навстречу обступившим ее теням и сказала на удивление спокойно:
— Ры-ба? Будет вам рыба, успокойтесь, люди.
Ей не поверили, ее плотнее сдавили со всех сторон, словно сама она, с нелепым в этой тощей толпе животом, была желанной жирной рыбиной.
— Ры-ба! Ры-ба! — опять понеслось то же самое, дикое, выбивающее слезу.
— Да, да, рыба! Тушите огонь да пойдемте обедать.
Дальние плохо видели и слышали ее, а передние расслышали и, кажется, поверили сейчас, отхлынули на стороны, увлекая за собой и остальных.
Марыся еще помедлила, прежде чем подошла к двери и крикнула:
— Открывай, Марьяша.
Но вместо нее Айно ответила:
— Ёго линнула он ома пежо каллись! Слышишь, председательша? Для всякой птицы свое гнездо дорого, да, да! Зачем ты наше гнездо разоряешь?
— Так надо, Айно. Открывай.
— Не открою, председательша. Тебя принуждают это сделать… Омалла муалла!
— Открывай, Айно. Никто меня не принуждает.
Слышно, за дверью зашептались, и опять слышен голос Айно: