Он над этим и думал, еще в сумерках топая по проторенной с позавчерашнего тропке, — следы Марысиных подшитых, с крупной строчкой, катанок на снегу виднелись. Метелицу она словно с собой увезла, затихло, подморозило, что натоптала, глубоко впечатала в снег. Ему бы и приглядеться попристальнее к этим следам, подумать по дороге тихонько о житье-бытье, порадоваться своему житейскому счастью, да тут Барбушата окаянные из-за угла амбара выскочили.
— А, попался! — слева навалилась Ия. — Жену потерял, так новую ищи.
— А, засватаем! — справа Светлана на пустом рукаве повисла, больно поприжала. — Не с попом, так с лешим.
Федор вынужден был остановиться и встряхнуть плечами. Но Барбушата — поистине лешихи, если уж им давать отряховку, так двумя руками, без жалости. А так они только хихикали, потирая носы о его со вчерашнего небритые щеки. Федора зло взяло:
— Да брысь вы, толстомясые!
Им такие окрики для забавы. По деревне уже всей троицей идут, в обнимку. Федору в окна встречных домов смотреть стыдно, а Барбушатам что? Повизгивают и что-то свое, тоже законное, требуют, какие-то неоплаченные трудодни. Не будь он председателем, он бы и одной рукой снегу им под юбки насовал — да и ступайте, девки, с богом! Но Барбушата мало что девки, они еще и лошади тягловые, лучшей, считай, военной породы. Не мог Федор разбрасываться таким добром, обидеть не посмел, только поводья им, кобылкам необъезженным, немного укоротил, так и сказал:
— На трудодни вы и это… это самое… когда-нибудь получите, а сейчас валите-ка от меня прочь.
Тут уж он как в рукопашной плечами повел, и Барбушата посыпались на стороны. К конторе в одиночку подходил, но все же глазастая Капа-Белиха, на зависть бабам выходя из проулка под ручку со своим Семеном Родимовичем, возню на снегу приметила, а потому и поклонилась особенно лукаво:
— Наше вам здравствуй, Федор Иванович. Две ночки без жены маешься, а?
Вслед за ней смешно вынужден был поклониться и Семен Родимович. От этих утренних приветствий Федор на крыльцо пулей взлетел, сам себя в ствол вороненый вбил и собственной головой выстрелил:
— Все, бабоньки! Навоз возить начинаем!
— Наво-оз? Начина-аем! — не очень-то обрадовались его уличные ухажерки. — А где обещанные трудодни?
— Рыбка-то где? — на свой лад подхватила и старая Барбушиха. — Никак потерялась вместе с женой?
— Ничего, найдем, — скрепя душу, пообещал Федор. — Все найдем, все будет, дайте срок, даже хорошие такие трудодни этим толстомясым! — походя пришлепнул он одной и другой, чем и сбил, наверно, в смех обратил дальнейшие расспросы.
Можно сказать, наряд прошел тихо, хотя обещанная рыба вместе с Марьяшей и его Марысей вторую ночь где-то ночевала. Даже когда он сказал: «Пяток бревешек пускай каждый привезет для навозной дороги», — роптать особо не стали, побубнили, как обычно, и разошлись на работу.
Федор и задержался только со своими главными мужиками, Семеном Родимовичем и Митей.
— Вам-то чего говорить? — проводил их немного в сторону кузни. — Без вас навоз не вывезти.
— Не вывезти, — без всякого бахвальства, как о деле само собой разумеющемся, подтвердил Семен Родимович.
— Вот то-то и оно. Вы друг на дружку глаза не косите, а то еще передеретесь. А некогда, некогда драки разводить. Вот лесу подвезут, можно и начинать.
Мужики его из пустого в порожнее переливать не стали, пошли стучать в кузню, чтобы завтра, самое большее послезавтра, начать уж и саму дорогу. Смущала Федора их какая-то непонятная взаимная вражда, но делать нечего, приходилось терпеть. Работали-то они, ничего не скажешь, не за страх, а за совесть — чего стращать, распекать своих лучших мужиков?
Он быстро и ловко, уже не замечая своей однорукости, запряг боевого состарившегося конька, вывезенного еще первой военной зимой с поля тихвинской битвы, и поехал к морю, искать своих запропавших женщин.
Было ему удивительно, что ни тревоги, ни опасений в душе нет, одно простое желание: поскорее рыбу в деревню доставить и раздать на трудодни. Под такую-то тяжелую весеннюю работу не грех и подкормить людей. Если не считать Барбушат, никто и сегодня на наряде не попрекнул, что слово свое не сдержал, — знали, что рыбка плавает по дну, а поймаешь хоть одну? Но больше-то ждать не будут, не одели обещанным — такой содом пойдет по деревне, что сам заместо рыбы в прорубь головой сунешься. Его только это и заботило, когда подъезжал к морю своей излюбленной дорогой, через Вереть.