— Полеживаете, толстомясые? А там цыгане прут такой-то ордой! Обворуют, а то и сожгут. Двери-то запирать надо, а у нас и замка-те нету. О, господи!
Тоньку как ветром с печки сдуло, к окну бросило. Там и в самом деле двигался цыганский табор, тяжелой лохматой лентой по деревенской улице извивался. Впереди крытая рваной рогожей кибитка парой, позади кибитка, а между ними женщины, дети, старики, все вперемежку, в лохмотьях, каких свет не видывал… босые даже. Тонька не поверила вначале, зажмурила глаза, но по грязному весеннему снегу, как снова посмотрела, и в самом деле шлепали босые стариковские ноги… потом один мальчишка… другой… На санях еще тащились, уже кое-где по грязи, и худые некормленые лошади еле передвигали ноги, все, кто мог, подталкивали кибитки. Весеннее солнышко светило, но мало грело дырявые рубахи, под которыми сквозило смуглое немытое тело. Криком заходился совсем маленький, не больше четырех лет, мальчонка, шлепая синими ножонками по лужам, но бородатые старцы шествовали, не обращая на него внимания.
Тонька схватила с шестка недавно вытащенный чугун картошки и, тоже босая, выскочила следом, поспела к задней кибитке. Не глядя высыпала на рогожу картошку. Оттуда с любопытством, но вовсе без страха и без голодной назойливости, глянуло молодое, румяное, все в серьгах и бусах лицо; грудь была распахнута, и на груди, уже сытый, спал запеленатый в кусок меховины трехмесячный бутуз. Молодая цыганка звонко рассмеялась, из-за ее спину высунулось усатое, тоже молодое и румяное, мужское лицо. Цыган рассыпанную по рогоже картошку заметил, цыган покатал на ладони горячую картофелину, вроде бы собираясь есть, но есть не стал, — презрительно буркнул что-то на своем языке и горячий окатыш швырнул прочь, так что Тонька еле успела увернуться. Впереди на повороте топала босая толпа, кричала и просила на всю деревню милостыню, а из задней кибитки несся довольный смех и в грязь летели горячие, еще шипящие картофелины…
Глазам своим Тонька не верила. Но подошла к ней замыкавшая это шествие старая цыганка и стала в подол собирать картошку. А когда собрала и узлом прикрутила верхний подол к поясу, взяла Тоньку за правую руку:
— Каждый сыт по-своему, ты на это не гляди. Дай я лучше за твою доброту погадаю, красавица ты моя ясноокая. Давай, давай, — потребовала она уже властно. — Настоящие цыгане милостыню не берут, хлеб свой вещим словом отрабатывают. Судьбу твою скажу самым верным способом, по правой доброй ручке. Слушай, моя красавица, не дрожи, как листок осиновый. — Она какое-то время постояла с закрытыми слезящимися глазами и вдруг, крепко сжав у Тоньки кисть руки, заголосила на всю улицу: — Тропочка кривая, тропочка косая, тропочка босая и сиротливая! Куда пойдешь, туда придешь, откуда не идешь, туда не придешь, а тебе прийти придется, сама попросишься, сама в ножки поклонишься, а ножки-то холодные будут, а ножки-то в сапожках, а сапожки-то на дорожке, опять от тебя уйдут. А ты следом на дорожку, а дорожка под гору, а гора через море, а море через горе, а горе под крестом зарыто. А крест на земле, а земля в воде, а вода в огне через бережок льется. А бережок под батожок, а батожок о двух ногах бегает. А ноги идут на гору, а гора под гору, а подгорье тропочкой взовьется. А тропочка тебя за руку, а рука тебя за ногу, а ноги опять в путь. А путь от моря до горя, а горе опять на твою тропочку. Ты тропочку свою сдунь с моей ладони и возьми новую… на, на! — выдернула цыганка серебристый, сияющий волос из своей головы и подала Тоньке.
Тонька как неживая стояла, опустив в левой руке ставший непомерно тяжелым чугун. Это уже цыганка подтолкнула ее к дому, а сама побежала догонять свой растянувшийся по деревне табор.
— Ты чего мне наплела, ворожея несчастная? — опомнившись, закричала вслед Тонька. — Если гадать, так гадай по-честному! Небось, порчу на меня наслала?
Волос с ее ладони поднялся вверх, покружился… и сел обратно на ту же ладонь. Тонька как сумасшедшая кинулась в дом и там забилась на печку, затаилась. Но когда закрыла глаза, серебристый завороженный волос стал вытягиваться серебряной змеей, которая обвилась вокруг Тонькиного горла и душила, душила. И Тонька истошно закричала:
— А-а!.. Зачем меня только матка родила?
Барбушата за это время успели поспать и, проснувшись от ее крика, ничего не поняли.