— Ой, тетка Настя! Корову напоила, поросят-оглоедов накормила, курицам посыпала, овцам задала, надо бы еще только хлевы почистить. Право, тетка Настя.
— Опосля, опосля, — принялась раздевать ее Барбушиха, вслушиваясь в забытое свое имя. — Захолодала вон. Хлевы мы с тобой завтра почистим. Ополаскивайся да за стол. Аверкий вон заждался.
Ждать и другим было невмоготу, и Барбушиха начала собирать на стол. Ну, к этому делу и дочки приладились, стали таскать да шваркать миски. Еду они быстро спроворят, не запоздают.
Завтрак был поздний, основательный. Наварила Барбушиха каши гречневой с салом, достала грибов, капусты, а к чаю — и меду. Оставался у них в запасе и покупной чай, а мед и не покупался — свой стоял с медостава. Дураки деревенские: не хватает ума запастись даровой осолодой! Это не дрова, руки не ломит — не ленись, бери дань с цветка. Сейчас все на войну валят, а ведь и до войны мало кто пчелой баловался: несерьезным это занятие считали. А бегать зимой за ложкой меда — серьезно? Аверкий вспомнил два-три таких унизительных для соседей случая и с непривычной для себя ласковостью глянул на ожидавшее его застолье:
— Ну, нечего рассусоливать.
Есть он, однако, медлил и уже раза два глянул искоса на сбою Барбушиху. Хорошее настроение его исходило вместе с паром от каши. Не понравилась ему некоторая забывчивость Барбушихи, вынужден был коротко напомнить:
— Ну!
— Не нукай, не запряг, — сейчас же сбросила с лица ласковость и Барбушиха. — Все бы так и ездили, все бы…
— Ну, я сказал!
Уняться Барбушиха так вот сразу не могла, да Аверкий от нее этого и не требовал: ему попросту погреться хотелось.
— Промерз я, сама не видишь.
Найдя повод полаяться, Барбушиха застукала-загрукала, но Аверкий только это опять и сказал:
— Ну, вожжи на тебя брать?
Она пулей слетала в подпол и вылезла с кружкой браги.
— Ну, бражка! Достань из запаса. Мне сегодня полагается.
Сколько-то времени под полом гремело и гудело, но наверх все же просунулась рука с мокрым мутным стаканом. Аверкий не стал и ждать, когда там Барбушиха кончит возню, сам подошел и взял стакан, стоя выпил и пошел есть. Ел он долго и от всех домашних разговоров отстраненно: видно, что отдыхал от лесной ходьбы.
Барбушиха тоже молчала — из обиды и тяжелого упрямства. Но это не помешало ей вовремя углядеть что надо:
— Председательша! Несет ее нелегкая…
Она одним махом смела в подол со стола все лишнее и уволокла на кухню, а оттуда на той же ноге приволокла чугун картошки. И первой выхватила картофелину, принялась чистить и, есть, словно и не едала сегодня.
— Ох, мамуха! Ох, Барбуха! — не могли скрыть своего восхищения дочки, оставив сейчас всякие распри. — Поедим-ка и мы картошечки…
Когда Алексеиха вошла в избу, все, включая и Аверкия, таскали из чугуна картошку и жадно, дружно ели, в нетерпении поглядывая на чугун и не замечая председательшу.
— Хлеб да соль, — сказала Алексеиха, проходя к столу.
— Какой хлеб! — повернулась к ней Барбушиха. — Поешь вот и ты. Тоже не манной небесной сыта.
Алексеиха покатала в руках картофелину, торопливо почистила и так же торопливо принялась распоряжаться:
— Ладно, кто в лесу был, тот отдыхает. А ты, Настасья, за сенами, а ты, Светлана, будешь скотницам помогать навоз выкидывать, а ты, Ия, овец стричь пойдешь.
— Не пойду! — последней услышала свое, а первой закричала Ия. — Провоняла я от вашей шерсти. Остатний-то день не погулять?
— И я от навоза вашего провоняла! — взахлеб поддержала сестру Светлана. — На окопы ведь завтра, сама говорила.
— А у меня мужик из лесу пришел, обиходить надо! — третьим голосом так и расколола надвое избу Барбушиха.
Но Аверкий, шмякнув картошку обратно в чугун, коротко возвестил: