Айно таскала и таскала воду. Как все здесь, в пробежку, с тяжелым хрипом. Навстречу им из вагонных тамбуров высовывались женские руки, прикрытые белыми халатами, молча принимали воду. Поезд, оказывается, не был пустым. Только чего же люди из него не выходили, ног у них нету, что ли?.. На этом месте усталая, прибитая мысль Айно споткнулась, ей стыдно чего-то стало. «Соувестин, Айно», — поругала сама себя. Быстрей прежнего бросилась к колодцу, потряхивая заплечным мешком. Мешок с тремя котелками овса теперь давил ей плечи. Эта ома таку… своя ноша! Она посмотрела на старичка-муховичка и бездумно сбросила у колодца мешок. Опять ей почудился разговор, который сейчас сама же и начала: «Дедушка хитренький, мешок-то не сопрете?» — «Не мелочные мы, девонька голодненькая. Что дано, то дано». — «Тяжело с мешком-то бегать, да с ведром еще». — «Говорил же — два котелка, ан нет, три выпросила. Трясись вот теперь, девонька несговорчивая». — «Ничего, дедушка бородавчатый, я выносливая, как сёмужка». — «Вот сёмужки и я поел бы. Помощниц своих покормил бы… хе-хе… Что, хороши?» — «Даже очень уж хороши, дедушка обманчивый». — «Не обманчивый, а приманчивый. Угадай, которую приману, на которую рубашонку твою надену розовенькую… хе-хе…» И опять Айно показалось: совсем явственно звучали их голоса. Она несколько раз уже сбегала к паровозу, а мешок все лежал, никто его не трогал. Как во сне двигались вереницы людей к паровозу, который все пил и пил, не мог напиться никак. У Айно кружилась голова, она уже и черного остова паровоза не различала, бежала на голоса, иногда сталкиваясь со встречными. Туда, напрямик, через огороды, натопталась тропинка. Была она узкая, скользкая, горбом поднималась — плескали на нее, все наращивали. Золой бы посыпать… Только подумала, как в ту же минуту и грохнулась с полными ведрами — теперь у нее, когда скинула мешок, уже два ведра в руках оказалось. Да так неудачно упала, что все на себя вылила, — падая, ведра берегла, поднимала на вытянутых руках перед собой. С досадой она подхватилась, обратно бросилась было к колодцу, но военный хоть и спал, но все видел. Он ее схватил за плечо, уже покрывшееся ледяной коркой:
— Нет. Ты сейчас в сосульку превратишься. Где твой дом?
— Ома коди?.. Ома-Сельга.
— Что за сельга?
— Ома-Сельга, диеревня моя.
— Ясно… Едешь куда?
— Череповец дороган. Хлиеп надо.
— Ясно… Иди в четвертый от паровоза вагон. Скажи, я велел.
Там уже видели красноречивый взмах руки сонного начальника. Айно втащили на подножку и усадили возле жарко топившейся в боковой кабине печки. А следом кто-то и мешок ей забросил…
Заберег пятый,
с жизнью и смертью,
с вечным человеческим смехом и волчьим воем,
с зелеными цветами на дне заледенелого моря
Все тот же черный телефон, принесенный Домной из Мяксы, и потревожил Избишино: немцев от Тихвина потурили-погнали! Бабы, собравшиеся в колхозной конторе, с сомнением поглядывали на холодную коробку, которая и от такой вести не стала теплее. Когда затрезвонило в красном углу, трубку взяла, хоть и опасливо, Домна, — никто больше не решился на это, — да так и держала ее в набрякшей руке. Не знала, радоваться или тревожиться. Почти все избишинские мужики как раз и оказались под тем страшным Тихвином. Где ж и Кузьме быть — тоже там, в общей драке. Только так, ночной дракой-колотилкой, и представлялась ей теперь война. Вроде как на Кузьму и Демьяна, разгулявшись с кольем, веретейцы гнали избишинцев, а на Николу, сами запасшись дрекольем, все от мала до велика, все избишинские мужики потурили веретейцев и так разошлись, что в море их загнали, — только Альбина Адамовна и выручила своих. Она, душа беспечальная, вышла по морозцу в цветном полушалке — и прямо к ораве мужиков: «Как вам не стыдно! Нелюди вы, что ли! Фу, какая гадость — палками размахивать! Наши мужики и штаны вон подмочили…» И верно, все они, включая и ее Ивана, в панике проскочили по задворкам и, отрезанные избишинцами от своих подворий, вынуждены были лезть в уже заледенелое море, в черный затопленный ольшаник. Там и воды-то было всего ничего, да уже забереги стали, тонкие и обманчивые, покупались тогда веретейские… Так вот и теперь Домне казалось: бегут избишинские мужики с кольем на Тихвин, кричат и матерятся, а для храбрости еще кто-нибудь на хромке наяривает. «А как в драке-то, сослепу, дадут Кузе туза?..» — приходила ей в голову обжигающая все нутро мысль. Но Домна насмотрелась на своем веку драк, попривыкла. Ничего, Кузя частенько попадал в переделки, да выходил сухим, без кровиночки. И то, что даже в госпиталь он попал без единой царапины, говорило теперь в его пользу. Дурь, которую выгонял доктор Калина, Домна болезнью не считала: стоило бабе приехать к муженьку, как он сейчас же и оклемался, хвост пистолетом поднял. Чем больше проходило времени, тем наивнее смотрела Домна на странную хворь муженька; теперь ей казалось, что и дурью-то он маялся только для того, чтобы с женушкой встретиться. От одного этого предположения сладко щемило в груди. За одну ту госпитальную свиданку Домна простила Кузьме все прошлые и будущие прегрешения. И теперь, когда немцев погнали от Тихвина, она только и пожелала ему: «А все ж голову наперед не суй, одна она у тебя, Кузя».