В контору меж тем набилось людей. После окончания лесозаготовок деревня вся, не считая мужиков и девок-окопниц, была в сборе. Василиса Власьевна, из лесорубки опять став скотницей, прямо в навозных валенках пришлепала в контору, с порога еще спросила:
— Хорошо потурили-то?
— А кто их знает, — поднятой трубкой, как кулаком, помотала Домна. — Потурили вроде бы.
Как она ни умаляла переданную по телефону весть, как ни сводила ее к разгульной драке, а в груди все же захолонуло. Даже в малой колотовке с той и другой стороны бывали упокойники, а там ведь драка-то какая!.. На тот же вопрос — хорошо ли погнали? — она вошедшей Марьяше не нашлась что и ответить. И врать не хотелось, и правды не знала. Но Марьяша больше и не допытывалась, вполне удовлетворившись своим же вопросом. Они присели за столом, голова к голове, как две кумушки, и помолчали, глядя на прибывавший в контору народ. Тут уже не только женщины были — были и горемыки мужики, вроде Марьяшиных ребят, вроде Коли-Кавалерии. За этот зимний месяц хлипкие близнята вытянулись, даже костью окрепли — худо ли, хорошо ли, а Самусеев их, возчиков мокроносых, на станции маленько подкармливал. Ребята теперь чувствовали себя настоящими мужиками, в общий женский галдеж не вступали. Коля-Кавалерия — другое дело, Коля последние крохи табаку рассыпал, пока цигарку крутил да путного слова дожидался, а не дождавшись, на Домну притопнул:
— Едрит твою в копыто! Если командирша, так командуй. Без команды народу никак нельзя, завшивеет народ. Когда мы ходили рысью шагом арш…
Он совсем закашлялся и вынужден был на коленях собирать табачные крохи. Один из близнецов, Митя, помог ему, и Коля кое-как наскреб самокрутку и высек огонь. А пока он занимался этим, уже и свои слова из головы вышли. Но другим-то, оказывается, в душу запали. Может быть, как раз потому, что от Коли никто и не ждал путного слова — само собой сказалось, по наитию, и было то как откровение, как голос свыше.
— А ведь надо командовать, Домна, — подсунулась на лавке поближе к столу Василиса Власьевна. — Алексеиха-то, страдалица, в себя не приходит.
Ее поддержали с какой-то неприличной даже радостью:
— Ой, не приходит в себя, а без председательши нам нельзя!
— Ой, уж не очухается, видно! Покричала на нас, порвала душеньку, пора и на покой.
— А ты-то, Домна, ты что думаешь? Коровы не поены, телята мычат, последняя скотина не погибла бы. Распоряжайся, Домна.
— Кого боле? Некого боле. Домне и быть председательшей, пока мужики наши не вернутся…
Это Капа-Белиха начала, да и не кончила, ткнулась головой в подол. Она на это короткое время, верно, и забыла, где сейчас полеживает ее муженек… А как вспомнила, стало ей невмоготу от растревоженной надежды, проговорилась она — и подавилась сдавленным стоном. А бабам то и надо: поддержали, заголосили. В колхозной конторе, где и за время болезни, казалось, не утихал строгий голос Алексеихи, поднялся никем и ничем не управляемый вой. Почти беззвучно, сиротливо прорывался голосок Капы-Белихи, тяжело и вроде как со смешком накатывалось грубоватое «хо-хо» Марьяши, песенно-печально и аккуратно выводила самые верхи этого всеобщего плача тихонькая Василиса Власьевна, сиротка Верунька заскочила в контору и глупо, по-детски захлюпала, и уж совсем неприлично, кому-то грозя и кого-то проклиная, заголосила на всю контору сама Домна, когда… Когда все перекрыл голосище вбежавшей Барбушихи:
— Да за что же мной требовать? Да в каком таком законе записано — над бабой изгаляться? Да за что мужикам такая власть дадена, окаянным смертоубийцам? Да мы-то их… да я-то ему кобелиный хвост отрублю!