Так или не так думала Домна, но думала. Что-то подобное ей и в Мяксе говорили, обещая в скором времени приехать и во всем разобраться, — пока, мол, возьми власть в свои руки, наведи порядок. Сейчас она об этом забыла, но что-то кровное пробивалось сквозь затемненное сознание. Что-то поднимало ее думы от войны и хлеба выше — к будущей бесстрадальной жизни. Что-то прорастало, как живой плод, под ее сердцем и, верно, уже выбилось наружу. Когда неожиданно и призывно затарабанил телефон, она сняла трубку, послушала, что говорит ей охрипшим голосом за морем оставшаяся Мякса, подумала, вздохнула и сказала:
— Да я председательша, если председателя надо.
Там, на той стороне заледенелого моря, ей долго и обстоятельно объясняли, уговаривали даже, даже угрожали, а она все слушала и молчала. Там уже и терпение, видно, потеряли. От хриплого усталого голоса трубка металлически позванивала — вот-вот взорвется. Как от бомбы какой, бабы подались на стороны, оставив в кругу только страшный телефон да Домну. Чего же она? Вот рванет в клочья ее, храбрую такую!..
Не рвануло, не тронуло даже. Домна повесила трубку, села за стол и тихо передала пришедшую из-за моря новость:
— На заем надо подписываться. А денег у нас нету. А все равно надо искать.
С тем и ушла из конторы, никому ничего больше не сказав. Желание было простое: пойти домой да поплакаться, а может, и поругаться. Теперь, когда и Марыся из лесу вернулась, едоков в доме снова прибавилось, а припасы из снега не росли. Да и Айно — куда же это горе луковое подевалось?.. Пятый день уже нету. Пятый!
— Что ни есть, есть-то надо, — еще с порога подала она усталый голос, не замечая непривычного оживления.
И только когда уже разулась и скинула широким нетерпеливым движением рук шубейку, заметила сидящую за столом Айно, а возле нее… Возле нее сидел не кто иной, как Демьян!
— Демьяша, — сказала она, и не требуя ответа на свой очевидный вопрос.
— Домна, — в тон ей ответил он, поднимаясь с лавки.
Они обнялись, но как-то стыдливо, неуклюже. Домну смущал слишком чистый, вылощенный вид братца Демьяна, она все боялась помять его новую выутюженную гимнастерку, его гладко выбритые, лоснящиеся щеки. Давно она не видывала таких людей. Даже в Мяксе, среди начальства, не встретилось особенно молодых и румяных. Так, все больше озабоченные старые лошади — скрипят да скрипят натруженными хребтами. А братец Демьян не скрипел, он мягко и вроде лениво вышагивал по тесной для него избе и после первого замешательства говорил, говорил, будто оправдывался:
— А я, Домна, взял да и приехал. Рядом тут, в Череповце. Ох, Домна! Во всем ты умысел видишь… кобелиное начало. Ну да, за ней, вернее, с ней и притащился. Котомку вот ей помог дотащить. Своих-то гостинцев всего ничего. А надо было у вас побывать. Не забыли меня?
— Как забыть — по сё время ругают. Этакую деревню утопил!
Домна спохватилась, что не слишком ласково встречает братца Кузьмы, оставила его у порога докуривать, а сама к Айно:
— Устала, Айно?
Та улыбнулась ясно и безответно — о чем, мол, спрашиваешь — и развязала лямки у своего мешка, развязала шнуровку у чужого рюкзака: смотри, мол, тетка, радуйся, какая я хорошая. И Домна искренне обрадовалась, забыв и непутевого Демьяна. Оставалась Айно, одна Айно, которая притащилась из такой дали со связанной двумя узлами ношей. Домна прижалась щекой к ее плечу, зажмурила глаза, представляя, сколько хлебного добра выйдет из этих двух узлов, но тут Санька прикулдыбал к ней на колени, с пряником-гостинцем. Он жадно хватал пряник редкозубым ртом, давился, и Домна подсказала: