— Распатлалась! Невенчанная да верченная! Хоронить-то, может, Лутонька, пойдешь? Вон мордаху разъела!
Тоня на этот раз огрызаться не стала, собралась и вышла вслед за сестрой.
— Ты-то должна бы знать, где твой полюбовник. У-у, бесстыжая!
— Не ругайся, сестра, за мясом опять пошел. Вчера зря весь день выбегал, а есть-то и у нас нечего.
— У вас! Ужли и у вас? Твой дом-то, что ли, что так говоришь? Как это вы уживаетесь, две-то бабы? Бесстыжая! Хоть не люблю я Барбушиху, а похвалю, коль на мороз тебя голую выгонит. Из-под мужика-то. Из-под брюхатого.
— Да не ругайся ты, — совсем как-то тихо повторила Тоня. — И сама я брюхатая.
— Час от часу не легче! — от неожиданности соступила Домна с тропки, завязла в снегу. — При живой бабе да другая забрюхатела…
— Да уж так вышло. Ничего, не стар он, Аверкий-то.
— Во-во, на войну так негож, а по бабам лазить — гож. Потеха на всю деревню. Как живете-то втроем? Свыклись, стерпелись?
— Барбушиха стерпелась, а я свыклась. Хорошо мне, сестра, чего на мужика напраслину возводить. Со мной он ласковый, да и Барбушиху не бьет, только говорит: спи себе на печке да меньше ушами шевели. Нет, с умом он мужик. Взял-то он меня случаем, да теперь все на добром согласии. Я вот и сама Барбушихе говорю: помалкивай, коли старая стала, а то мы поженимся, а тебя выгоним.
— Час от часу… — еще хуже оступилась, еще глубже завязла в снегу Домна. — Да когда ты такой путанкой стала?
— А тогда, сестра, — прямо ей в глаза, как заговаривая, посмотрела без всякой робости Тоня. — Тогда, когда Кузьму ты у меня отняла. По праву старшей сестры. В Карелию я с горя удрала, повесилась на шею проезжему военному. Не любила Федора своего, да и любить было ни к чему. Спасибо, увез с глаз долой.
— Во-во, спасибо. Только чего ты сейчас-то его прогнала?
— А так. С Аверкием-то лучше.
— Как не лучше! Всех мужиков перебрала — старика подобрала. Такого в нашем роду не бывало… Грешили, да ведь не так же. Хоть спьяну, хоть с дряну. А у тебя-то от пустоты. Под титьками, кроме сучьей-то зуди, есть что-нибудь? Душа хоть маленькая, хоть крохотная?
— Говорю, что есть. Сыночек-крохотуля взамен того…
Домна не нашлась, что и ответить на это. Да и некогда уже было: где пробежкой, где с недоброй усмешкой, шажком, дошли они до конюшни. Коля наконец-то совладал с упряжью и курил мох, который дергал тут же из пазов, из-под плохо пригнанных бревен.
— Хватит дымить, попалишь конюшню, — чтобы не разговаривать с Тонькой, его пошпыняла мерзлыми, как сама земля, словами. — Мох табачит. Невтерпеж ему, старому. Всем чего-то нынче невтерпеж… Н-но, сотона, — сама взялась она за вожжи, не глядя, как усаживаются Коля и Тоня.
Задума новой председательши еще накануне стала известна всей деревне. Посмеялись, посудачили, а пошли скыркать тупыми бабьими пилами. Весь вечер вчера неслась по деревне адская музыка. Колотого березовья почти ни у кого не было — что еще при мужиках припасалось на зиму, то пожгли, а что стояло за дворами в кряжах, то, втайне надеясь, оставляли на мужицкие руки. Сами пробавлялись олешьем да осинником — это помягче, хоть и тепла поменьше. Да и не караваи ведь пудовые печь: годилось. А сегодня, чтобы выжечь в мерзлоте могилу для Алексеихи, требовались жаркие дрова. И Домна, все еще с некоторым недоверием, остановила меринка у первого от конюшни двора — Марьяшина. Думала, идти придется, просить, но Марьяша сама сейчас же вынесла большущее горячее беремя березовья — видно, в печи подсушивали.
— Погоди, — шваркнув в розвальни полешки, попросила еще она, помахивая захолодавшими без рукавиц руками. — Ребята несут.
И верно, Володька с Митькой принесли по охапочке. Повеселевшая поехала Домна дальше, чуть не проехала подворье Капы-Белихи. Но та замахала руками, виновато выволокла за сучья, как за рога, два толстенных лобана, два крученых березовых чурбака с многочисленными следами тупого, бессильного топора.
— Отпилить-то отпилила, отгоревала, а расколоть не могла, — виновато оперлась она у розвальней на свои толстущие лобаны. — Может, погорят и так?
— Погорят, Капа, что делать, — забросила Домна наверх и эти вдовьи лобаны, погнала меринка дальше.
А дальше — это опять подворье Аверкия. Сам он в такой горький для деревни день сбежал в лес, а с Барбушихи, половинной бабы, какой спрос? Тоньку-Лутоньку она из гордости в расчет не брала и хотела проминуть их двор, но Тоня спрыгнула с легкого еще воза, кинулась к поленнице. Хорошо, по-хозяйски поклал Аверкий дрова под закрылинами избы, а Тоня раскатила початый конец поленницы и навыбирала, сколько могла, сухого березовья. Когда шла, спиной отшатнулась, выгорбилась животом, будто уже на сносях. Домна поехидничала: