— Крепкое-то дерево разом и ломится.
— Не всякое, Домна, не всякое. Я вон не сломалась.
На ровном месте она разбросила вполовину скатерку, из графинчика две маленькие доли налила, а пять побольше. Тихо все так, прибористо. Ребята поняли, что маленькие для них, и сами свое выбрали. А Коля долго примерялся, выгадывал, какую из оставшихся рюмок взять, ничего не выгадал и с досады прогундосил:
— Добро бы поберечь надо, едрит тебя, учительница.
Альбина Адамовна понимающе усмехнулась, но седьмую рюмку выплеснула в дотлевающее уголье.
— Дом мы тебе сделаем, славная женщина Ольга Копытова, прозванная Алексеихой. Посидим да поговорим напоследок. Ты слышишь, Ольга? — к верхушкам берез подняла глаза Альбина Адамовна. — Была ты среди нас самой красивой девкой, а вот как вышло… Ни детей, ни мужа, ни тебя самой. Несправедливо, Ольга, да ведь житейскую дорогу всякими камнями мостят — и белыми, и черными. Роптать? Не будем роптать, Ольга Копытова, железная председательша. Была жизнь в Забережье до нас, будет и после нас. Кто-то на пяток годов меньше проживет, кто-то больше — в общем счете уравняется. Не сердись, что мы твоей жизни прихватили. Я, может, поменьше тебя людям добра сделала, но буду стараться, помнить о тебе. Добром наш край держится. Не будь добра, чертополохом уросла бы земля. А так вот есть поля, есть лес, и могилы не заросли. Дорога от людей — дорога к людям. Одна в другую вливается, как река в реку. Когда-нибудь встретимся, но не обижайся, подружка, спешить не буду — туда…
Заговорила она даже ребят, которые с вожделением поглядывали на остывающую кашу. А Марыся, сидевшая все это время неподвижно, вскочила и кинулась ей на шею:
— Дякую вам за ласкавае слова! Не грозьбою, не просьбою — добром мы живем, гэта вы правду кажете. Прамытай вады няма, слез мокрых не патрэбна. Помникам тетке Алексеихе мы сами станем. Жывыя…
— Вот ты какая… Я ведь тоже из ваших краев, а родина моя здесь. Здесь, Марыся. Не знаю, чья кровь во мне течет, а сердце — здешнее, забережное. Даже фамилии своей истинной не знаю — Теслова я, Теслова. Говорили старики, Адамом звали отца, да ведь Адам — для всех прародитель. И мой, и твой, Марыся. Ты ведь тоже Адамовна.
— Я?.. Не, мой тата — Антось. Антоновна я.
— Адамовна, глупая ты…
— Небарака? Гэта вы хотели казать?
— Нет, забыла я свой язык, Марыся, а лучше сказать — и не знала никогда. Не вошел он в мою кровь, не напомнил об отце-матери…
— Гэта ж так страшна!..
— Нет, Марыся, среди хороших людей не страшно.
Домна не слушала больше, о чем они говорили. Пора было копать могилу. Взопревшая горячая земля мягко подалась под лопатой, словно торопясь раскрыться навстречу неизбежному…
Темнеть еще не начинало, но это по зимнему времени быстро. Оглянуться не успеешь, как волки вокруг завоют.
И словно она накаркала, позвала нечистую силу. Со стороны Избишина, в сумеречном уже лесу, послышался скрип полозьев, а за этим скрипом потянулся тягучий, надсадный вой. Полозья приближались, и вой приближался. Прогремело три или четыре выстрела, а потом с пеной на губах вынеслась на свет костра конская морда. Лошадь скалилась, и так же скалился, стоя над гробом враскоряку, с зажатым в зубах кнутовищем, неизвестно откуда взявшийся Самусеев. Непривязанный гроб елозил по мерзлому днищу розвальней, Самусеев попрыгивал над ним, оберегая ноги, а на развороте и вовсе сел на крышку — однорукий крылатый дьявол.
— Чего в яму попрятались, палите костер побольше! — своим сухим командирским голосом велел он. — Кого-то, кажется, разодрали на дороге. Я еле успел Тоньку из снегу выхватить.
Тут только все они заметили прижавшуюся к передку саней Тоньку-Лутоньку. Она держала, как палку, ружье Самусеева, стучала зубами и ничего не говорила.
— Тонька-то еще раньше меня ушла, а у Демьяна брюхо заболело, на лавке полеживает… Я говорю Марьяше и Капе: чего вам тащиться, отвезу и один председательшу. Да вот и Тоньку нагнал, от волчьей стаи убегала. Молчит, черт ее знает!..
На живых еще углях, обочь с разверстой могилой и заиндевевшим гробом, лунно разгорелся новый костер — так к самому небу и полыхнуло. И там, вверху, опять отразилось: полная морозная луна взошла.
— В гости к вам ехал, — говорил он вроде бы Домне, а глазами отыскивал прятавшуюся за ее спиной Марысю, — да попал вот на похороны. Ну, Алексеиха, прощай, — первым он взялся за веревку.
— Прощай.
— Прощай.
— Прощай…
На обратную дорогу он посадил в свои сани одну только Марысю, а все остальные уселись почему-то на задних дровнях. Самусеев не заметил Домниной хитрости, резво взял с места. По хорошему следу да домой и меринок побежал. Но вдруг передняя лошадь встала как вкопанная. В красном истоптанном снегу валялось какое-то ошмотье и торчком стояло ружье.