Пока она живёт у меня, но с напором и диким желанием Антона вернуть жену домой, думаю это ненадолго. Не отметаю той мысли, что они сговорились, не оставлять меня одну.
Тася исправно отвечает на звонки, но не разговаривает со мной больше минуты. Каждый раз когда я слышу её голос, у меня складывается впечатление, что последние известие придавило её психику бетонной стеной. Вроде в голосе ни единого упрёка, будто затаенной шок. Мы с Ликой старались разгрузить Тасю, только сейчас она не шла с нами на контакт.
Вот и получается, что я на своей льдине отчаяния и боли совсем одна, не потому что никому нет до меня дела, а потому что нам всем тяжело.
Смахиваю подступившие слёзы, набатом бьющиеся мысли в моей голове, так хотят быть услышанными, но в ответ… Я даже представить не могу как произнесу все это вслух, чтобы кому–то из подруг объяснить происходящие. У меня будто голос пропадает.
Дела канала идут хорошо, учреждение прошло успешно. Теперь я считаюсь генеральным директором и главным соучредителем. Ещё пара дней и мы запустим канал. Все программы, рубрики, интервью взяты. Всё готово. Если честно, мне даже не верится, что все это на самом деле. Я с шестнадцати лет об этом мечтала. И я вроде рада, только какое–то сосущее чувство пустоты вытягивает из меня все жилы.
Меня прельщало то, что в нашем трёхэтажном здание, мы оборудовали звукозаписывающую студию, не только для канала, но и для записей песен. А половина второго этажа была отведена под павильон для инсценировок рекламных кампаний, которые мы с Антоном подбирали с особой щепетильностью и дикими спорами:
–У нас не будет рекламы прокладок, Антон.
–Господи, но ведь за это платят огромные деньги. Со своей принципиальностью ты оставишь нас без прибыли, – вертя карандаш в руках и монотонно постукивая им по темному дереву стола, – это огромные деньги, Ада.
В переговорной канала шикарная акустика, просто до неприличия хорошая. Мои слова громким отвуком отпрыгнуло от стен.
–Да, пусть хоть миллиард, ты понимаешь, что канал подростково–детский, концепция канала направлена на то, чтобы дети и подрастающее поколение получали знание в комфорте, а ты предлагаешь им рассказывать о менструации. Серьёзно? Это неэтично, в конце концов. Сексуальное образование должно быть, но это явно не наша прерогатива, по крайней мере пока.
–Хорошо, я понял, вычёркиваю эту рекламную интеграцию из нашего списка и заношу в чёрный список.
Меня утягивало цветастым водоворотом дел, это наполняло каждый мой день. А ночами, ночами я старалась не думать, не думать о нём, о нас. Мне не хотелось закрывать глаза, чтобы видеть его.
Понимаю, что глупо оттягивать момент и отменяю сегодняшние вечерние встречи. Собираю сумку.
Чем быстрее заберу вещи из офиса редакции, тем лучше. Может хоть успокоиться смогу. Хотя знаю, что вру самой себе, нервная дрожь стала моим постоянным спутником.
Мне не кажется, что я сдаюсь или проигрываю. Просто сейчас мне проще самой уйти, чем ждать когда мне укажут на дверь.
Доезжаю до офиса в рекордные сроки, краем сознание в зеркале заднего вида отмечаю черный Гелендваген, не сказать что приметный. Но такое чувство дежавю, посматривая на него через зеркала.
Уверенно поднимаю на свой этаж, не замечая толпы людей, как всегда спешащих по своим заданиям или разрабатывающим свои проекты.
Ксюша, моя секретарша, меняется в лице от радости при виде меня, порывается что–то сказать, только вот моя выдержка и так претерпевает тяжёлое испытание. Не останавливаясь, открываю дверь в свой кабинет и почти не удивляюсь…
Поворачиваю замок в двери, и как можно непринужденнее подхожу к столу достаю личные вещи с верхних полок, папки с моим самостоятельным проектами, фотографии, складываю всё это в кучу на прямоугольный стол, в отражении которого я вижу его налитые кровью глаза. Осталось выгрести только мелочи из ящиков стола, только вот Кирилл рассевшийся на моём месте широко расставив ноги и испепеляя меня своими колдовскими глазами, вряд ли даст мне это сделать. Подхожу как можно спокойнее и едва касаясь своим бедром его коленей, аккуратно открываю первый ящик, пытаюсь делать вид, что его нет. Только вот горячая рука пригвождает меня к крепкому мужскому телу, а жёсткие губы целуют меня. Разливается чарующее тепло, которое мог дарить мне только он. Покой и счастье только от соприкосновения губ. Тепло, которым он меня всегда укрывал, сейчас будто лавиной накрывает меня с головой. Я не сейчас, меня нет, я тогда, в счастье и любви, очень давно.