Он заводит меня в храм. Встает за моей спиной и мягко массирует мне шею и плечи. Его пальцы очень умелые, легко находят и ликвидируют узлы напряжения на скованных мышцах. Думаю, Андреа кинестетик, поэтому постоянно пытается ко мне прикоснуться.
Во мне поднимается внутреннее беспокойство. Я не часто захожу в соборы, чаще всего в экскурсионных целях. Правил не знаю. Но сильно кажется, что это неправильное поведение в культовых местах. Хочу отстраниться, но Андреа ловит меня в объятия.
— Мне кажется, тебе бы понравилось жить в Венеции, — шепчет мне голосом змея-искусителя, — здесь можно найти много православных цитат.
Жить в Венеции? Это опять угроза или что? Я очень часто не понимаю Андреа и постоянно нахожусь в каком-то внутреннем напряжении.
— Я не верующая, — возражаю я, — не думаю, что православные цитаты мне ближе, чем католические или любые другие.
Андреа откидывает голову назад и задорно смеется.
— Ты юная коммунистка, Тайа? Никогда бы не подумал.
Злюсь. Он воспринимает меня, как какую-то забавную зверушку.
Рассказываю историю про прадеда. Он должен был подать знак, если бог есть. Никаких знаков не было, с тех пор наша семья не относится к верующим. Поясняю, что я понимаю ценность православия для страны в культурологическом аспекте.
Разворачивает боком к себе, придерживая за талию. Слушает, слегка склонив голову, и с затаенной улыбкой в уголках рта.
— И почему вы с вашим предком решили, что бог вам что-то должен? — риторически вопрошает Андреа. — Например, пропускать какие-то знаки между мирами?
Я теряюсь и не знаю, что ответить, но ему, похоже, мой ответ и не требуется.
— Верующая ты или нет, Тайа, ты поймешь только тогда, когда тебе потребуется помощь небес. К сожалению, только праведники вспоминают о боге, когда им хорошо. Все остальные только в минуты отчаяния. И поверь мне, тогда ты с удивлением обнаружишь, что молитву возносишь именно своему православному богу, а не какому-нибудь католическому.
— Разве у нас не один бог? — задираю голову и смотрю на мозаики собора в византийском стиле.
— Если ты имеешь в виду отдельных личностей, то у каждого бог свой. У конформистов совпадает с официально принятым, у нонконформистов сильно нетрадиционный.
— Я имею в виду наши конфессии, — уточняю я, — в православии и католичестве.
— До какого-то момента был один. Но с собора 1054 года, где произошел раскол восточной и западной ветвей христианства, этот бог все больше приобретал сходство с двуликим Янусом, одно лицо которого обращено на восток, а другого на запад.
— Почему произошел раскол? — интересуюсь я.
— Богословские расхождения были не так велики, раскол был следствием политико-экономической борьбы Венеции и Пизы. Конфликт спровоцировала Пиза.
Широко распахиваю глаза и смотрю на Андреа, как на безумного фанатика. Насколько нужно быть помешанным на своем местечковом патриотизме, чтобы глобальные события списывать на борьбу итальянских городов?
Сворачиваю общерелигиозные темы и пытаю его исключительно по теме убранства и оформления собора.
Вечером возвращаемся обратно в Форни-ди-Сопра.
Я так вымотана, что падаю на постель и сразу засыпаю.
Просыпаюсь с ощущением дежавю. На мне все та же тяжелая рука, в ягодицы упирается ощутимый утренний стояк.
— Что ты здесь делаешь? — пытаюсь я отстраниться от мужчины и рискую свалиться со своей полутороспальной кровати.
— Что у тебя за мода постоянно меня будить? — недовольно ворчит Андреа, удерживая меня рукой от падения.
— Спи у себя, и никто будить не будет, — резонно указываю я.
— Вчера твоя подружка завалилась к нам в номер, — бубнит мужчина, — она такая шумная, что я даже в отдельной спальне не мог уснуть. Забрал ее ключ со столика в гостиной и пришел спать к тихой тебе. Надо сегодня снять отдельный номер.
— Но кровать Юльки же свободна, — хнычу я, — почему нужно лезть ко мне?
— Потому что ты мягкая и тепленькая, — рука мужчины ныряет под сорочку и пальцы возбуждающе проходят вдоль кромки трусиков. По телу рассыпаются табуны мурашек.
— Андреа, прекрати. У тебя есть невеста, и у нас ничего не может быть, — повторяю уже привычную мантру.
— Ты вчера спрашивала, в чем была причина раскола? — бормочет мне на ухо мужчина, продолжая поглаживать живот и бедра.