— Прости, мне пора, а то пирог сгорит, — я отключаюсь быстро, попадая со второго раза.
Обхватываю свои плечи и, подняв голову к небу, глубоко дышу. Я никогда не думала, что отношения могут быть похожими на клетку, но это она и есть. И сейчас дверца открыта, но я все равно не могу сбежать, потому что преданная и выдрессированная зверушка всегда возвращается к своему хозяину. Условный рефлекс. Витя появился в темный момент моей жизни. Рядом с ним стало светлее, и кажется, если рядом не будет его, то я снова провалюсь во тьму.
Тряхнув головой, отгоняю дурные мысли. Лопатки все еще жжет от взгляда угрюмого солдафона. Нельзя показывать слабость перед Стасом. Он должен думать, что я счастливая невеста. А кольцо не ношу, потому что боюсь потерять.
Возвращаюсь к нему и кладу телефон на стол.
Стас хмуро за мной следит. Он будто насквозь меня видит, потому что, стоит мне подойти ближе, как он становится смурнее. Не может же он так хорошо меня чувствовать.
— Из дома вкусно пахнет, — Стас кивает на открытую дверь, первым заводя разговор.
Во дворе действительно пахнет ванилином и выпечкой. Я втягиваю аромат и мечтательно прикрываю глаза, проваливась в воспоминания о счастливом детстве, когда бабушка пекла плюшки и пироги по выходным, а мы с папой играли во дворе.
Интересно, Стас тоже думает о детстве?
Я уже собираюсь спросить, но в последний момент осекаюсь. Мы не друзья, чтобы обсуждать подобные темы, и даже не хорошие приятели. Я не хочу снова выглядеть наивной дурочкой в его глазах, которая не знает, когда замолчать.
— И не мечтай. Я не собираюсь тебя кормить, — предупреждающе качаю головой и отступаю от стола. — Ни-ког-да.
— Даже не знаю, как жить с этой утратой, — усмехается Стас. Он сейчас выглядит совсем иначе. Расслабленный, спокойный. Мне будто случайно попалась другая версия, я не знаю, как себя с ним вести. Поэтому не придумываю ничего лучше, чем показывать ему язык и сбежать в дом.
15
К двадцати трем годам мне бы стоило запомнить простую истину: никогда не стоит бросаться громкими категоричными словами, если не хочешь выглядеть полной дурочкой в глазах окружающих.
Но это была бы не я, если бы я думала о последствиях до того, как что-то сделать.
Знакомьтесь, Катя Самойлова, у которой «никогда» длится примерно восемь часов.
Я аккуратно выставляю на поднос еду и даже кладу огромный кусок пирога, который вообще не собиралась ни с кем делить. Но что-то во мне сломалось. Возможно, я просто млею, когда Стас первым начинает разговор. Мозг превращается в вязкую кашицу, и я оказываюсь неспособной мыслить трезво. А может быть, все дело в том, что он опять ест одни бутерброды.
Я стараюсь не думать о причинах, потому что у меня нет ни одного внятного ответа. Просто мне кажется, что еще один шаг навстречу не помешает, особенно после того, как он первым завел разговор.
Вздохнув поглубже и взяв поднос покрепче, выхожу на улицу.
Стас сидит на скамейке спиной ко мне. Не реагирует, когда скрипит входная дверь.
Подхожу ближе, сердце колотится в горле. Я волнуюсь. Так глупо. Я знаю, что вкусно готовлю, но почему-то предлагать другому свою стряпню страшно.
— Я приготовила ужин, — опускаю поднос на стол. Стас по-прежнему не оборачивается — как пялился прямо перед собой, так и сидит, не двигаясь. — Поешь, — двигаю еду ближе к нему.
Вечер сегодня теплый, и я жалею, что принесла только его еду, оставив свою порцию в кухне. Хотя, наверное, я бы умерла от обиды и стыда, если бы этот вояка оставил меня в одиночестве, демонстративно отказавшись от еды.
— Ты говорила, что ни за что на свете не станешь для меня готовить, — он не оборачивается, но я слышу усмешку в голосе.
— Это было до того, как я поняла, что ты можешь умереть из-за гастрита.
Он питается одними бутербродами! На завтрак, обед и ужин. Кто вообще в здравом уме будет так жить?
— От него не умирают, — Стас качает головой. Мне кажется, он вот-вот повернется, и я ужасно волнуюсь. Что если ему не понравится? Господи, зачем я вообще об этом думаю? Нужно было сидеть в доме и молча уплетать котлетки, а не поддаваться состраданию.
— Тогда можешь отдать еду соседскому псу, — закатываю глаза и разворачиваюсь, намереваясь уйти и не разговаривать с этим засранцем следующие три дня, пока мы не поедем за продуктами.
— Кать, — окликает меня. От низкого тембра его голоса по коже бегут мурашки. Я останавливаюсь, сделав шаг. Смотрю на Стаса через плечо. Он уже повернулся, его взгляд прикован ко мне. Мы молчим, пауза между нами затягивается, а время превращается в вязкий кисель. У меня покалывает кожу от предвкушения и того, что он скажет. Кажется, это должно быть что-то... приятное? Что-то, что сделает моего телохранителя не таким угрюмым? — Ты же ничего туда не подсыпала? — прищурившись, внимательно следит за моей реакцией.