— Из-за моего повышения начались стандартные проверки. И один летеха… — Виктор сжимает челюсти, я, кажется, слышу, как они скрипят. На его скулах выступают желваки. — Сука! — ругается он, когда нас подрезают. Жмет на клаксон со всей силы. Машина виляет вправо, но Витя быстро возвращает нас в ряд. — В общем, он нарыл пару неприятных подробностей. Не забивай себе голову, малыш, — он берет мою руку в свою ладонь. Его руки немного влажные, прямо как мои. Подносит пальцы к губам и оставляет на них несколько поцелуев. — Это дела прошлых лет, я с ними разберусь, но они могут рыть со всех сторон. А ты моя невеста, значит, самое первое звено во всех проверках. Не хочу, чтобы они таскали тебя по допросным и ворошили память об отце.
Я вздрагиваю. Впервые смотрю на Витю с подозрением. Мы давно не говорили о папе. И я, бессовестная дочь, уже несколько месяцев не была на кладбище. Наверное, в последний раз была там весной, а сейчас июль. И я трусливо боялась встретиться лицом к лицу со смертью, потому что вокруг меня было много жизни: выпускные экзамены, вручение диплома, новая работа. Я как будто вступила в новый этап, оставив старый позади, а теперь воспоминания поднимаются со дна памяти. И меня затапливает новой болью.
— Прием здесь папа? — мой голос дрожит, в горле собирается ком, который я никак не могу проглотить.
— Не переживай, Катюш, я со всем разберусь, — он сжимает мои пальцы сильнее, обнадеживая и подбадривая. — Тебе просто нужно мне помочь и уехать, чтобы я знал, что ты в безопасности и тебе никто не будет полоскать мозги. Как только все закончится, я сразу же приеду за тобой.
— Ты не ответил на вопрос.
Кусаю щеку изнутри. Неприятное предчувствие разрастается под кожей. Я не могу себе объяснить, что именно не так, но знаю, что какие-то части пазла не сходятся.
— Катя, просто сделай, как я говорю. Не нужно тебе знать больше. Только то, что я уже сказал.
— Я ничего не понимаю…
— Ну что ты, блять, не понимаешь? — психует, резковато вписывается в поворот и заезжает на территорию дома.
Я смотрю на Витю испуганно. Он кричит, агрессирует — это совершенно не его стиль общения. Куда пропал рассудительный мужчина?
Стоит ему остановиться, я тут же отстегиваю ремень и нажимаю на ручку в дверце. Не собираюсь тут оставаться и продолжать разговор в подобном тоне. И никуда я не поеду, не надо мне указывать.
— Кать, постой, — осторожно касается моего плеча. — Я сорвался, извини. Второй день на нервяке, — вздыхает.
Я останавливаюсь. Возвращаю ногу в салон. Может, я и правда не заметила его усталости? Повернувшись к нему, внимательно рассматриваю лицо: между бровей залегла тяжелая морщина, лицо выглядит осунувшимся, на лице легкая небритость, хотя им вообще-то не положено. Он и правда выглядит не очень хорошо.
И я снова это не заметила из-за своего дурного характера.
Мягко ему улыбаюсь и кладу ладонь на его щеку. Витя прикрывает глаза, прижимается сильнее и касается губами запястья. Я вздрагиваю, вдруг чувствуя себя неспособной проявить хоть каплю нежности, пока все не дойдет до крайней стадии. Ну что мне стоило быть капельку мудрее? Это ведь несложно: приласкать мужика и после уже делать с ним что угодно. Не задавать глупых вопросов, пока он за рулем, а дождаться, когда мы доедем до дома и все спросить, прижавшись к его груди.
И не было бы ничего из этого. Но я неправильная и не могу вести себя иначе.
— Расскажи все спокойно, — сама тянусь к его губам. Прижимаюсь на несколько секунд. Витя ловит меня за затылок, углубляя поцелуй. Я не чувствую ничего, отвечаю на автомате. Прикосновение не вызывает ни тепла, ни отклика — сплошная пустота, как на осмотре у врача. — Пойдем, — отстраняюсь первой. — Я сделаю тебе кофе и дособираю вещи.
— Не надо кофе, Катюш, — приглаживает мои волосы ладонью. — Просто собери вещи и сделай, как я тебя прошу без лишних вопросов. Это всего пара недель, — он выходит из машины, а я, наоборот, прилипаю к сиденью.
В смысле всего пара недель?
Виктор обходит капот, открывает для меня дверцу и подает руку. Нетерпеливо дергает пальцами, заставляя меня поторопиться. Все же выхожу на улицу и мы вместе идем в квартиру.
Пара недель… Он вообще в своем уме? Из-за какого-то воображаемого допроса мне придется забыть о своей жизни на две недели? Я молчу. Напряжение нарастает.
Ладонь Вити, лежащая на моей пояснице, начинает раздражать.
Мне кажется, он меня предает своей просьбой.
Открываю дверь ключом. Он, будто сопротивляясь, заедает.
Витя держится невозмутимо, только все время поглядывает на часы.