Скучно. Скучно. Скучно.
А надо улыбаться. И вести себя прилично. Так хочется отпустить какую-то колкость. Или пошутить.
Смотрю на эту Николетту, и в груди ничего не екает. Даже ее идеальная мордашка и охрененная фигура. Почему-то вспоминаю другую и вижу ее отчетливый образ перед собой. Та, правда, настоящая змея. Сказал бы, что Черная мамба, но мне нужна рыжая чешуя. Моя змея рыженькая. Так что будет просто Тайпаном или Oxyuranus scutellatus.
– Ты знаешь, что Тайпан считается самой опасной из ядовитых змей из-за комбинации агрессивного нрава, размеров и скорости. Ее зубы достигают до 13 мм в длину. Укушенный Тайпаном человек может умереть всего за несколько минут.
Милая Николетта морщится от услышанного. Ее щечки розовеют настолько, что я вижу края нанесенных ею румян. Она так испугалась или злится?
А хочется, чтобы что-то такое в ответ сказала, отчего кровь сворачиваться перестанет, а дыхание остановится.
– Яд Тайпана оказывает дыхательный паралич и нарушает свертываемость крови. – Заканчиваю свою мысль.
– Я не люблю змей, – чеканит каждое слово. Но не отходит от меня, чего-то еще ждет.
Хочется узнать,«как бы Зойка отреагировала на сказанное мной?»
Ставлю уже бокал с минеральной водой и действительно собираюсь покинуть этот вечер. Не стоило и приезжать. Ну, разве только букет маме подарить. Рвусь я в совсем другое место.
И… она ведь так и не ответила на мое последнее сообщение. Может, пусть скажет мне лично? Черт, как какой-то пацан у подъезда в ожидании своей отличницы. Внутри неизведанное мною ранее сладкое томление, хоть стихи садись пиши.
– Кирилл, задержись, пожалуйста, на минуту, – слышу голос матери.
Глава 14.
Кирилл.
Не нравится мне ее любезный тон. Ох, как не нравится. Чую, мои мозги снова будут промыты и прополощены.
Может, снова в Питер перебраться? А что? Нава будет руководить салоном здесь, а я в северной столице. Как-то по белым ночам уже успел соскучиться.
– Кирилл, милый, присядь, пожалуйста, – просит мама.
Мы в кабинете отца. Он сидит за своим столом и, кажется, ему совсем нет дела до этого разговора. Это просто просьба матери – быть здесь, которой он не смог отказать.
Киваю ему в знак приветствия, и… понимания. Получаю зеркальные эмоции и жесты.
– Что-то случилось, мам? Вы решили вернуться обратно в Питер?
Господи, хоть бы это было так, хоть бы это было так. Никогда не мог грубить матери, даже, когда она выходила за рамки. Просто с детства отец вдолбил мне, что мама – это мама, какая бы противная и вредная она ни была. Только с каждым прожитым годом я начинаю терять терпение. Хочется раз и навсегда поставить родительницу на место.
Я уже вырос, мам. И сам могу за себя все решать.
Отец, кажется, читает мои мысли и медленно качает головой, чтобы и думать не смел грубить.
– Нет, меня и Москва устраивает. Тут нет таких пронизывающих ветров. Они очень вредят моей коже, кстати.
– Мне казалось, ты решила эту проблему зимовкой во Франции. Все уши прожужжала про нового первоклассного косметолога в Виши.
Отец откашливается и смиряет недовольным взглядом. Все детство мне было достаточно одного его строгого слова и взгляда исподлобья, чтобы я подобрался весь по струнке и начал маршировать. Пусть даже и под вальс.
– Ой, не такой уж он и первоклассный. Жулик алжирский, – отмахивается.
Иногда кажется, что мое чувство юмора я унаследовал от нее. Если убрать всю эту мишуру, в которой она куталась после замужества за влиятельным бизнесменом с немецкими корнями, то моя мать офигенная и простая женщина.
Зойку мне напоминает…
– Я хотела с тобой поговорить о другом, – делает паузу. Как одна моя знакомая коза. Взглядом пытается пробиться до сетчатки и чуть недовольно кривит подкаченные губы. – Мне тут сообщили, что ты не наигрался еще с той балериной.
– Ты взялась за старое, мам? – спрашиваю очень осторожно. Самого трясти начинает.
Помню, как узнал, что она приставила ко мне одного охранника, чтобы докладывал, чем я занимаюсь и на что трачу свое время. Это был, насколько я помню, первый и единственный раз, когда мы поругались. Через день я и перебрался в Москву. Мы не разговаривали несколько месяцев.