Молодой паренёк в подтяжках кивнул старикам, и они двинулись к дому, оставляя за собой шлейф лавандового одеколона. Я рванула в обход, цепляясь за крапиву, — входная дверь скрипнула.
Внутри пахло не медовым средством для пола, а воском и табачным дымом. Фотографии, которые я помнила, исчезли. Вместо них — портреты незнакомцев в строгих костюмах. Спрятавшись за шкафом, я замерла: голоса сверху сыпались, как горох по деревянным ступеням.
На втором этаже они, кажется, свернули в комнату с хламом — ту самую, где хранится старые вещи. Встав в углу, я присела за комод и пыталась послушать разговор.
Хриплый голос заставил вздрогнуть пыль на старых балках:
— Как ты думаешь, он тоже приедет?
Тень у окна резко дёрнулась — мужчина в клетчатом жилете сжал трость так, что костяшки побелели:
— Надеюсь, нет. После того... — Голос сорвался, будто порвалась струна. — Он мне больше не сын.
Третий, поправляя цилиндр с потускневшим серебряным ободком, выдохнул дым сигары:
— Сочувствую. Но сегодняшняя ночь важнее личных распрей. — Пепел упал на ковёр с вытертым гербом. — Традиции важно соблюдать, дабы сохранить память нашего рода..
Молчание повисло, как петля. Где-то за стеной скрипнула половица. Я прижалась к шкафу, чувствуя, как пульс бьётся в горле: Какие традиции? Откуда они знают дом?
— Да, ты прав... — Мужчина в клетчатом жилете резко повернулся, и свет высветил шрам на щеке. — Но я не смогу смотреть в глаза тому, кто осквернил нашу кровь.
Шаги разорвали тишину, как нож. Доски под ногами застонали хором.— кто-то поднимался, не скрываясь.
Звук шагов выдавал хромоту: неравномерный топот перемежался с металлическим звоном трости, эхом отражавшимся от стен. Сначала в туманной дымке мелькнул контур чёрной шляпы — и тут же мир будто провалился в бездну. Глаза застилала пелена, ноги подкашивались, а в висках пульсировала нарастающая темнота.
***
— Лиз… Лиз, ты меня слышишь? — голос звучал сквозь вату, а пальцы осторожно вплетались в мои волосы. — Вставай, как ты сюда попала?
Сознание возвращалось обрывками. Звон в ушах сменился глухим стуком сердца, и я наконец разглядела его: Том присел рядом, брови сведены к переносице. Но что-то было не так. Я сидела на холодном полу второго этажа — там, где вчера стоял комод с резными ножками. Теперь же стена зияла пустотой, а узор паркета под коленями повторял точь-в-точь тот, как раньше. Или это сейчас вчера? Голова снова заныла, запутывая время и пространство. Я запуталась
— Том… какой сегодня день? — голос предательски дрогнул. Ладони впились в виски, будто пытаясь сдержать натиск хаоса в голове.
Он замер, морщины на лбу углубились:
— Мы только приехали. На мой день рождения. Ты… не помнишь?
Я потянула воздух, но вместо ответа выдавила:
— Мне снилось… Нет, не снилось. Я будто жила этим. И снова ходила во сне...
Том вздохнул — этот звук я узнала даже с закрытыми глазами. Груз его рук под моими коленями, рывок вверх — он подхватил меня и понёс по коридору. Нос уткнулся в ворот его рубашки: пахло прохладой и сосновым мылом.
В комнате он опустил меня на кровать. Его ладонь, тяжёлая и шершавая, замерла на моей спине, а я, поджав колени к груди, вцепилась в его шею. Дышала в такт его сердцу — глухие удары сквозь ткань. Даже губы на лбу ощущались иначе: не поцелуй, а печать, метка «я здесь». И на миг стало легче. Пока в памяти не всплыли воспоминания об озере. Ледяная игла прошлась по спине. Я прижалась к нему сильнее, чтобы он не увидел моего лица.
— Послушай, Том, мне кажется нам надо поговорить о моих снах. Я не с кем об этом не говорила, это очень тяжело. – тихо говорила я, не смотря на него.
— Я знаю, тебя давно мучают кошмары. Не запечатывай это внутри, — его пальцы скользнули по моей ладони, будто стирая невидимые шрамы. — Твои кошмары… мы найдём начало этой нити. Вместе.
Я кивнула, горло сжал ком:
— Год назад, в той комнате…
Дверь с грохотом отскочила от стены. Зак, запыхавшийся, втиснулся в проём, размахивая фонарём: