В толпе пробежал шепоток. Том резко обернулся к Саре, его лицо исказилось от непонимания.
— Она тут ни при чем! — он автоматически вступился за нее, и это стало последней каплей.
Я развернулась и бросилась наверх, сквозь строй растерянных лиц. За спиной — крики, топот, чей-то визг. Майк перекрывал все голоса:
— Дай ей пройти! Черт возьми!
В комнате я дрожащими руками стала сгребать вещи. Дверь с выбитым замком распахнулась — Майк.
— Лиззи... — он подошел, его голос дрожал. — Куда ты? Скажи мне... кто это сделал. Прошу.
Он схватил мою неповрежденную руку, прижал мою ладонь к своему лицу. Я почувствовала, как дрожат его губы.
— Я не могу видеть тебя такую... — его голос сорвался. — Дай мне помочь. Дай защитить тебя.
Я попыталась вырвать руку, но он не отпускал, его дыхание участилось.
— Тогда кто? Кто-то из них? — его губы коснулись моих пальцев, горячие и влажные. — Скажи мне. Не бойся.
Он внезапно схватил мое лицо, его большие ладони обжигали кожу.
— Ты можешь доверять мне... — он наклонился, и прежде чем я поняла его намерение, его губы грубо прижались к моим.
Шок. Отвращение. Паника.
Я вырвалась, оттолкнув его так сильно, что он отлетел к стене.
— Что ты делаешь?!
Его лицо стало маской ужаса — он словно только сейчас осознал, что натворил.
Пока он стоял, остолбенев, я накинула рюкзак и выбежала.
Его крик "Прости!" преследовал меня, пока я неслась по тропинке в лес, подальше от этого безумия.
Прочь. Надо было просто бежать прочь.
Глава 12
ОТГОЛОСКИ ГНЕВА
ЛИЗЗИ
♫ My Immortal" – Evanescence
Автобус выплюнул меня у самого дома. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными. Телефон не умолкал: бесконечные звонки Тома и сообщения от Майка, которые я даже не открывала. Я ввалилась в прихожую, едва держась на ногах.
Дверь захлопнулась за мной с таким звуком, будто мир отрезал меня от прошлой жизни.
— Лиззи? Солнышко, ты... — Мамины слова оборвались, когда она вышла из кухни. Её глаза расширились, губы задрожали. — Боже... Боже правый! — Она схватилась за сердце, пальцы впились в ткань фартука.
Я машинально прикрыла рукой щёку.
— Всё нормально, мам. Просто упала.
Голос звучал чужим — ровным, безжизненным. Я сделала шаг вперёд, и тело пронзила острая боль. Синяк на предплечье горел под рукавом, будто кто-то прижал к коже раскалённый утюг.
— Упала? — Мама потянулась ко мне, но я инстинктивно отпрянула. Её пальцы замёрзли в воздухе. — Лиззи... это... Тебя кто-то ударил?
В горле встал ком.
— Нет. Не надо, мам. Пожалуйста.
Я обняла её, вжавшись в тёплое, пахнущее корицей плечо. Её руки осторожно обняли меня — и я чуть не закричала, когда её пальцы коснулись больного места.
— Почему ты одна? Где Том? — Она отстранилась, изучая моё лицо. — Что случилось, зайка?
— Устала. Захотелось домой. — Я заставила себя улыбнуться и тут же пожалела — щека вспыхнула огнём.
Мама что-то ещё говорила, но я уже не слышала. В ушах шумела кровь.
Комната. Надо добраться до комнаты.
Я взбежала по лестнице, хватаясь за перила. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Дверь захлопнула плечом, кинула рюкзак в угол и наконец рухнула на кровать. Полежав пару секунд не выдержала и встав, подошла к зеркалу.
Отражение менялось на глазах: сначала просто бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Потом — фиолетово-жёлтое пятно на щеке, расплывающееся к виску.
А потом...
Я стянула кофту.
И закричала.
Тихо, в ладонь, чтобы мама не услышала.
Рука была изуродована. От плеча до локтя — один сплошной синяк, чёрно-синий, с отчётливыми отпечатками пальцев. Как будто кто-то схватил меня и сжал — так сильно, что кожа лопнула изнутри.
Отражение в зеркале побледнело. Я рухнула на кровать, поджав колени к груди, стараясь не думать о пульсирующей боли.
Что делать? К врачу? Сказать, что с лестницы упала? Голова гудела. Я повалилась на бок, уткнувшись лицом в подушку.
Сон. Нужен сон. И собрать мысли в кучу...
***
1930 ГОД
♫ Gnossienne No. 1 Erik Satie
Кабинет отца. Тяжелые дубовые панели, пропитанные запахом дорогого табака и коньяка. Адам стоял у окна, бессознательно сжимая в кармане смятое письмо — то самое, что нашел утром в своей комнате. Отец медленно расхаживал за его спиной, оставляя в ковре глубокие следы от полированных оксфордов.
— Ты должен понять, Адам. Семья — это всё. Наш род, наша репутация... — его голос звучал устало, будто он повторял это в сотый раз.