Овейг остался на палубе один. Он вслушивался в плеск воды и шепот ветра, отгоняя тревожные мысли.
***
Из всех городов Триады только Нидва чем-то напоминала далекий Фён. Гицур, утаивая истинные настроения своего сердца и как полновластный хозяин вверенного ему города, установил там порядки более строгие, чем в Гафастане и Афлетане. Если Афлетан медленно тонул в пороке, в остальном мало чем отличаясь от любого другого города Пустынных Царств, а Гафастан равно принимал всех, согласных подчиниться, то Нидва была суровой и строгой: здесь было особенно много чистокровных нойров, Бессмертных и Магов, здесь жило большинство Старших Гарванов, и ни один айдут или усгибан никогда не мог попасть за стены местного Этксе. Рабами в нем были – как во времена йалтавара – уинвольцы, и само Этксе было велико. Среди его домов можно было найти построенные по образцу фёнских особняков, стены их украшали гобелены и росписи, ничуть не похожие на южные. В сердце Нидвы звучала сплошь чистая фёнская речь и многие молодые Гарваны с презрением нисходили до бесед на афлетанских наречиях.
В других царствах Нидву считали чудесным, сказочным городом, каким был древний Афлетан в преданиях усгибан и айдутов. Мало кто знал, что стены Этксе здесь были плотно окутаны заклинаниями, оттого за ними было гораздо холоднее, чем в остальном городе и самих пустынях.
– Почему мы в Гафастане так не сделали? – спросил Овейг, вдыхая прозрачный, прохладный воздух Нидвы.
– Это требует многих сил, с одной стороны? – ответила Сванлауг. – А так Эмхир решил, что раз мы оказались в Пустынях, мы должны их принять, сродниться с ними, а не создавать здесь подобие Фёна. Хватит и того, что заклинаниями опутаны комнаты Этксе.
Овейг, никогда прежде не посещавший Нидву, рассматривал светлые улицы с нескрываемым любопытством. Все здесь выглядело особенно чистым, новым, иным, будто он оказался вовсе не в одном из городов Триады, но в какой-то совсем другой стране. Ему казалось, будто город звучит, прохладно, неуловимо, как, должно быть, звучал Фён для каждого нойра.
Люди Гицура – на вид чистокровные нойры – встретили гафастанских гостей и проводили их в один из просторных и светлых залов Этксе.
Фьёрлейв пришлось ждать долго. Овейг неспешно ходил кругами, рассматривая сложные фризы, украшавшие стены. Позже подошел Вестмар – Старший Гарван, старый хитрец, смотритель местного Этксе. После него в зал вошел Гицур.
– Овейг, и ты здесь? – удивился он.
В его взгляде, скользнувшем по перевязанной руке Овейга, он заметил нечто похожее на понимание, которому, однако, не хотелось верить. Повинуясь этому чувству, Овейг постарался избежать беседы с Гицуром и, улучив момент, попросил Вестмара рассказать о том, что символизируют сцены, изображенные на фризах.
***
Фьёрлейв влетела в зал одна, без сопровождающих и помощников. В руке она держала небольшой мешок из грубой ткани, внизу его темнело бордовое пятно. Фьёрлейв улыбнулась краем губ, обвела присутствующих пылающим взором и вытряхнула из мешка женскую голову.
– О, словно на Фёне в старые добрые времена, – усмехаясь, негромко заметил Вестмар.
– Ты знаешь, кто это?
Гицур покачал головой.
– Лицо будто бы знакомое. Как если бы я раз видел ее где-то и тут же забыл.
– Она сказала, – Фьёрлейв насмешливо скривилась, – что ее господин правит в соседнем городе, но взял в жены другую, значит она не мила ему и не может с ним говорить.
Сванлауг показалось – она с трудом верила в это – что за гневом и тревогой Фьёрлейв кроется страх. Сванлауг наблюдала настороженно; на лице ее отразилось глубокое замешательство, но оно касалось скорее Фьёрлейв, чем принесенной ею головы. Старшим Гарванам такое зрелище было привычно.
Фьёрлейв подняла голову за волосы.
– Она говорила, что я когда-то обещала отрезать ей язык…
– Что ж, ты отрезала ей голову, – хмыкнул Вестмар.
Фьёрлейв пропустила это мимо ушей.
– … и еще она говорила, что знает тебя, Гицур.
– Возможно, тебе стоило привести ее сюда живой? – Гицур взглянул на нее сверху вниз.
Нойрин нервно рассмеялась.
– Это было бы слишком опасно. Я не стала ждать, пока тело и дух снова займут свои места, я действовала быстро, пока тонкое еще было едино с плотным настолько, что оставалось уязвимым. Может быть, этот враждебный дух повержен. А может быть и нет.