– Мы не допустим его прихода, – сказал Скарпхедин. – Он и не потребуется. У Овейга нет выбора, он станет достойным Наместником Гафастана. Иного пути нет.
– Он это осознает, я надеюсь? – Сульбрэна приподнял брови.
– Да. Безусловно.
Довольная улыбка скользнула по губам жреца.
– Мы будем хранить равновесие Триады. А потом, возможно, вернется Гарван Эмхир, и всё встанет на свои места, – произнесла Сванлауг.
Сульбрэн подозвал кого-то из младших жрецов и что-то приказал ему. Тот спешно исчез в полумраке коридора, примыкавшего к основному залу.
– Овейгу придется постараться. Сейчас я бы посоветовал ему держаться подальше от Храма. Потом, быть может, он будет прощен, но я не очень в этом уверен. Обыкновенно мы казнили тех, кто осмеливался подобным образом оскорбить кого-либо из Матерей Пустыни.
– И за более мелкие провинности. Мы помним историю Анданахти. – Голос Сванлауг звучал печально.
– Да, верно, – отозвался Сульбрэн. – Но раз теперь мы снова стоим перед выбором: столкнуть ли Триаду в пучину разногласий или же потерпеть, пока не найдем способ искупления для будущего Наместника, я полагаю, лучше следовать второму пути. А потом мы спросим Провидицу.
Вернулся младший жрец. Он принес небольшой окованный серебром сундук, кисть, калам, чернильницу и несколько пергаментов. Один из них был свернут и запечатан. Сульбрэн взял его в руки и, прежде чем отдать Скарпхедину, произнес:
– Я недавно виделся со жрицами Мрок. Они не решились встретиться с Овейгом лично, и мне пришлось записать их послание. Передайте его Овейгу, ему следует знать.
Фрагмент Царской цепи положили в сундук. Скарпхедин на одном из пергаментов коротко изложил, кто и зачем передает цепь Храму, и, когда чернила подсохли, свернул пергамент и уложил его вместе с цепью.
– Остался лишь отпечаток твоей ладони, – сказал Сульбрэн.
– Я смертный, это не имеет смысла.
– Тогда твоей, нойрин Сванлауг.
Она прошлась по ладони обмакнутой в чернила кистью и оставила на чистом пергаменте свой отпечаток, который бы в будущем мог служить свидетельством того, что Бессмертная нойрин присутствовала при передаче цепи. Когда и этот пергамент отправился в сундук, его заперли на ключ и Сванлауг запечатала замок заклинанием.
– Я надеюсь, – произнес жрец, – что эта часть цепи никогда не покинет наше хранилище.
***
Дни тянулись размеренно, неспешно, подобно бесконечному каравану. Овейг наблюдал их с горьким смирением: теперь он не знал, печалиться ему или радоваться. Он узнал, что, быть может, когда-то его простят и он сможет стать Наместником Гафастана. Но жрицы Мрок передали ему иную весть: их покровительница запретила ему покидать Пустыни. Теперь он стал вечным узником этих краев, и слабая мечта увидеть родной Фён, жившая в сердце всякого нойра, померкла и рассыпалась в прах. Перед мысленным взором Овейга снова появилась сухая старуха, грозящая ему пальцем.
Пути воспоминаний привели его в дом, который он делил со своими женами. Там было тихо и пыльно, теперь, должно быть, невеселая, Лели с сыном покинула город, а Этксе еще не нашло для пустующих комнат новых жильцов. Знакомое чувство вины укололо Овейга при мысли об Одмунде, но оно рассеялось быстро, стоило мыслью коснуться образов Суав и Рависант. Если к Суав Овейг не испытывал ничего, кроме безграничной жалости, которая в своей силе иногда нашептывала ему отыскать Суав, вернуть ее в город и как-то попытаться искупить перед ней свою вину, то к Рависант он испытывал прежнюю любовь, более глубокую, чем та, о которой он мог бы когда-то помыслить. Казалось, с ее смертью, часть принадлежавшего ей чувства проникла в самое сердце Овейга, и слилась с его собственным. Любовь была похожа на болезнь; она тянула, ныла, мучила. Она была сильна, и Овейгу не на что было ее направить.
Страсть ушла, желаний не было; казалось, теперь его душа была объята неким очистительным пламенем, но Овейг не мог этого понять и прочувствовать, поскольку был еще слишком молод.
На пустом сундуке Овейг увидел уд, наполовину прикрытый тканью, но все же запылившийся. Он лежал сухой и мертвый, и глядел как будто с укоризной; по корпусу его прошла тонкая трещина, и Овейгу подумалось, что сквозь нее упорхнула душа инструмента.