За обеденным столом, который был щедро уставлен праздничными яствами, Луиза едва могла заставить себя проглотить и кусочек чего-либо. Ей казалось, что тот маленький мальчик с голубыми глазами и взглядом ангела всё ещё незримо присутствует здесь и смотрит, как она ест жирного рождественского гуся и ореховый пирог, и её мучила совесть. Поэтому на следующий день, собрав остатки еды на кухне, а затем, купив в булочной хлеба, девушка отправилась в Кенсинтон. Проезжая по улицам этого бедного квартала, она вглядывалась в окошко коляски и внимательно рассматривала его жителей, особенно детей, и везде ей мерещился тот мальчик. И ей казалось, что если бы она увидела его, то бросилась бы к нему и, несмотря на протесты его матери, отобрала бы мальчика у неё и увезла бы его с собой. Но того мальчика Луиза так и не встретила, поэтому она попросила кучера привести её к местной церкви, чтобы отдать священнику еду и деньги, предназначенные для бедных. Войдя в церковь, она долго смотрела на распятье. Ей хотелось попросить о чём-то Бога, но девушка не знала, о чём просить, ведь то, чего она хотела, было греховным. Луиза лишь спрашивала Господа, за что он послал ей такое испытание. Но ответа ей не было. На следующий день она вновь поехала с хлебом и пожертвованиями, но уже в Уайтчепел. Проезжая по улицам Сити, Луиза вспомнила, что в двенадцать лет она подружилась с мальчиком, который жил на одной из здешних улиц. Ему было тринадцать и он работал разносчиком. Однако дружба эта продлилась не более двух недель, так как мать Луизы, заприметив, что какой-то оборванец слишком уж часто стал ошиваться у дверей их дома, запретила своей дочери впредь вступать с ним в разговор. Ведь Луиза - дочь французского аристократа и ей негоже водить дружбу с голытьбой. Хотя тогда д'Этре, жившие уроками музыки, которые давала мать Луизы, едва ли были богаче родителей того мальчика. Сейчас этому мальчику уже девятнадцать лет - ровесник Дэвида, но наверняка он по-прежнему работает разносчиком или грузчиком, и он всё так же беден, тогда как Луиза, одетая в шёлковое платье и закутанная в норковую шубку, катается в коляске, запряжённой двойкой сытых лошадей, и на которую так подозрительно косятся обитатели бедных кварталов. И тут Луиза стала думать о том, что если бы не её муж, который, полюбив Паолу Флориани, привёз её из Италии в Британию вместе с её сыном, то Дэвида ждала бы совсем иная участь. И сейчас он вместе со своим отцом-рыбаком разбрасывал бы рыболовецкие сети в холодном в это время Тирренском море и наверняка терпел бы нужду. Он не сочинял бы стихов, так как был бы неграмотен, не носил бы батистовую рубашку, бархатный фрак и перчатки, а лошадей бы видел исключительно в чужих экипажах и повозках. И Луизе стало жалко Дэвида, нет, ни того Дэвида, которого она знала, жившего вполне благополучно, а другого, его двойника, не существовавшего в реальности, но которого она вдруг явственно себе представила, двойника, сидевшего в раскачивающейся на волнах лодке и вытаскивающего из моря разъеденными от соли руками сеть со скудным уловом. Этот двойник кутается в холщовую куртку, чтобы хоть как-то защититься от свежего морского ветра, пронизывающего его насквозь, пытается увернуться от брызг, плещущих ему в лицо. И Луизе стало настолько жаль его, что из её глаз полились слёзы. Девушке было жалко и призрачного Дэвида, и того голубоглазого мальчика, и вообще всех несчастных и обездоленных детей. Но на самом деле, если бы Луиза заглянула в самую глубину своего сердца, то поняла бы, что больше всего она жалела саму себя. Потому что теперь каждый её день превратился в пытку. Ведь что может причинить большую муку, чем видеть человека, которого любишь больше всего на свете, и скрывать свои чувства к нему, бояться выдать себя, тогда как ей хотелось совсем иного. Во время ланчей и обедов их разделяло расстояние лишь в ширину обеденного стола, и Луизе казалось, что теперь её и Дэвида связывает между собой какая-то невидимая нить, и если бы вдруг лорд Рэндольф встал бы из-за стола и покинул комнату, то они бы бросились друг другу в объятья. Однако в присутствии мужа ей следовало вести себя как ни в чём не бывало, но из-за дня в день ей становилось делать это всё сложней. После трапезы все расходились, и далее Луиза старалась делать так, чтобы по возможности избегать случайный встреч с Дэвидом где-нибудь в доме или на улице, когда они могли бы остаться наедине друг с другом. И эти поездки в бедные кварталы были для неё не более чем попытками бегства от самой себя и Дэвида. Хотя на самом деле молодой человек преследовал теперь девушку везде и всегда - в её мыслях. Она просыпалась с мыслями о нём, ложилась спать, думая о нём. И с каждым разом эти мысли были всё смелее. Луиза воображала, как они, признавшись в своих чувствах, падают в объятья другу друга, представляла, как он целует её в губы, а затем... Нет, нет, ей об этом нельзя было думать. Это запрещено. Она ведь замужняя женщина, её муж - прекрасный человек. Разве он заслужил того, чтобы его жена совершила адюльтер в его собственном же доме! И Луиза начинала гнать от себя все эти греховные мысли. Но всё было впустую, так как каждую ночь они вновь и вновь возвращались к ней.