А на следующий день из Лондона прибыл нарочный от лорда Рэндольфа. Он передал леди Луизе записку, в которой её муж обращался к ней с просьбой найти в бумагах Дэвида наброски речей для выступления в Парламенте и отдать их нарочному. Наброски должны были лежать в ящике стола в комнате секретаря или в библиотеке. Луиза решила начать поиски бумаг с комнаты Дэвида и отправилась туда. Открыв первый же верхний ящик стола, девушка обнаружила ворох каких-то исписанных бумаг. Вынув всю кипу листов, она принялась просматривать их. Луиза быстро поняла, что это и есть те самые бумаги, которые просил переслать ей лорд Рэндольф. Однако между этими листами лежала какая-то тетрадь в сафьяновой обложке, и внутри неё было вложено несколько листов. Предположив, что это также могут быть наброски речей, случайно застрявшие между страницами тетради, Луиза вытащила их. Однако это оказались вовсе не наброски речей, а черновики стихотворений на английском и итальянском языках. На одном из листков был совсем короткий стих в пять строк. И невольно глаза Луизы заскользили по ним, и она прочитала: Любовь пришла ко мне, как вор, украдкой. Узнать её мне стоило труда. И без неё мне жизнь теперь пуста. Зачем пришла, исчезнет ли когда? Ад или рай сулит - я мучаюсь разгадкой. Первая буква каждой строки этого стихотворения была выделены жирным шрифтом, и девушка без труда прочитала слово, складывающееся из них, - "Луиза". "Ах вот, как её зовут!" - воскликнула про себя девушка, догадавшись, что в этом акростихе Дэвид зашифровал имя своей возлюбленной. Но в следующее же мгновенье Луиза побледнела, рука, державшая лист, задрожала. И, не в силах больше держаться на ногах, девушка медленно опустилась на стул. Выпущенный из пальцев лист лёг на стол, и Луиза вновь принялась скользить взглядом по строчкам стиха, словно желая убедиться, что она не ошиблась, что ей не померещилось. Однако большие жирные буквы, сколько бы девушка не смотрела на них, продолжали упорно складываться в имя "Луиза". И чем больше девушка смотрела на них, тем более сильным румянцем покрывались её щёки. "Так, значит, Дэвид влюблён в меня?" - спрашивала Луиза сама себя. И тут же отвечала себе на этот вопрос: "Но ведь это же совершенно невозможно, невозможно. Этого не может быть. Всё это какая-то нелепица". Может, это какая-нибудь её тёзка. И Луиза, обхватив ладонями виски, стала лихорадочно вспоминать, нет ли среди её знакомых женщин с таким же именем, как у неё. Но вспомнить не смогла. И тут в голове девушки само собой всплыли слова Дэвида, вернее, его признание, которое он сделал ей в Брайтоне, глядя глазами полными грусти на Ла-Манш: "Эта девушка замужем, более того, она аристократка, и у меня нет никаких шансов, я даже не могу признаться ей в своих чувствах". Затем Луиза вспомнила, как он нёс её на руках, когда она упала с лошади, а затем стал её сиделкой, забыв про "ненаглядных" лошадей и рифмоплётство. Всё это не оставляло никаких сомнений в том, что речь в этих строках идёт ни о какой другой Луизе, а именно о ней - леди Уилдсорд. Но как и когда подобное могло случиться и почему Дэвида угораздило влюбиться именно в неё? Но тут девушка вспомнила, что внизу её ждёт нарочный и что ей нужно отдать ему бумаги. Кое-как собрав нужные листы в стопку, Луиза, стараясь справиться с волнением, охватившим её, спустилась вниз. - Простите, я задержала вас, никак не могла отыскать нужные бумаги, - сказала она нарочному. - Может, вы голодны или устали с дороги? - Нет, миледи, однако я был бы не прочь пропустить немного пива. - Хорошо, я распоряжусь, чтобы вам вынесли деньги. - Лорд Уилдсорд просил справиться о вашем здоровье, миледи. - Что? О здоровье? Ах да, передайте, пожалуйста, моему мужу, что я вполне здорова. Моя нога уже почти не беспокоит меня. Однако немного дрожавший голос девушки смутил нарочного. Он видел, что ей словно не по себе, и с сомнением смотрел на Луизу. Но та, заметив его недоверчивый взгляд, деланно улыбнулась: - Скажите лорду Уилдсорду, что я прекрасно себя чувствуют и с нетерпением жду его приезда в Брайтвуд-холл. - Хорошо, миледи, - сказал слуга. Попрощавшись с мужчиной, Луиза стала подниматься наверх. Повстречав Кэти, она попросила её дать нарочному пару шиллингов, а сама направилась в комнату Дэвида. Ей не терпелось ещё раз взглянуть на тот акростих, да и на все остальные стихи, сочинённые секретарём: вдруг среди них найдутся и другие, посвящённые ей, и они помогут ей раскрыть тайну, почему же из всех девушек Дэвид увлёкся никакой другой, а именно ею. Вернувшись в комнату, Луиза взялась за тетрадку и, переворачивая лист за листом, принялась читать стихотворения. На первых страницах тетради оказались юношеские стихи секретаря, - под каждым из них стояла дата, - и несложно было подсчитать, что своё самое первое стихотворение Дэвид сочинил ещё в четырнадцать лет. Оно было на итальянском и посвящалось его покойной матери. Луиза не знала итальянского, однако французский и итальянский языки достаточно близки друг другу, поэтому девушке не составило труда понять, о чём велась в нём речь. В нём Дэвид тосковал по матери. Следующие стихи, тоже на итальянском, вероятно, были навеяны его поездкой в Италию, так как описывали красоты его родины. Первое стихотворение, написанное Дэвидом на английском, было как бы ответом неведомому оппоненту: в нём юноша говорил о том, что, хоть он и сын бедной итальянской девушки, но он рождён быть поэтом и его душа совсем негрубая. Было там стихотворение и посвящённое Кэти, но оно было полно дружеского тона и ясно говорило о том, что к ней он не питает никаких серьёзных чувств. Другие стихи были размышлениями о жизни и своей судьбе, и в них Дэвид говорил, что он рождён быть поэтом. Но вот наконец Луиза добралась до стихов, датируемых 1800 годом, и сердце её невольно забилось более учащённо. Однако в первом же стихотворении, внизу которого стоял нынешний год, Дэвид высказывал своё разочарование женщинами, называя их коварным племенем. Далее было несколько стихов о природе и лошадях. Но вот наконец и последнее стихотворение, вписанное в тетрадку. Оно было на итальянском, и его подзаголовок гласил, что это подражание Петрарке. Это стихотворение было тоже о коварстве, но уже о коварстве любви. Дэвид писал в нём о том, что он тоже, как и Петрарка, решил посвятить себя служению, но только не Богу, а Музе поэзии. Но тут в храм его души ворвалась она, коварная любовь, и теперь он навеки веков обречён служить ей, потому что убить её в себе он не может. И не было сомнений, что в этом стихотворении речь велась о любви к ней, к Луизе. И всё-таки девушке не верилось, что чувства Дэвида к ней были столь сильны. И если бы не тот акростих, в котором было зашифровано её имя, то она никогда и не догадалась бы об этом. Ведь с самых первых дней её появления в Брайтвуд-холле, молодой человек, полный предубеждений против новоиспечённой леди Уилдсорд, невзлюбил её и даже не пытался скрывать этого, он был её вечным противником во всех вопросах. Что же могло случиться, какая метаморфоза должна была произойти с ним, чтобы вдруг секретарь воспылал к ней чувствами? Очевидно, что это случилось в Брайтоне. Именно там Луиза заметила в Дэвиде резкую перемену: он вдруг стал задумчивым, в его глазах появилась грусть, а после молодой человек и вовсе признался в том, что влюблён в незнакомку, имя которой он не назвал бы и под пытками. Но что послужило отправной точкой в Брайтоне? Девушке казалось, что там она вела себя так же, как и всегда. Если бы чувства Дэвида к ней возникли после её падения с лошади, то это м