её сиделкой, забыв про "ненаглядных" лошадей и рифмоплётство. Всё это не оставляло никаких сомнений в том, что речь в этих строках идёт ни о какой другой Луизе, а именно о ней - леди Уилдсорд. Но как и когда подобное могло случиться и почему Дэвида угораздило влюбиться именно в неё? Но тут девушка вспомнила, что внизу её ждёт нарочный и что ей нужно отдать ему бумаги. Кое-как собрав нужные листы в стопку, Луиза, стараясь справиться с волнением, охватившим её, спустилась вниз. - Простите, я задержала вас, никак не могла отыскать нужные бумаги, - сказала она нарочному. - Может, вы голодны или устали с дороги? - Нет, миледи, однако я был бы не прочь пропустить немного пива. - Хорошо, я распоряжусь, чтобы вам вынесли деньги. - Лорд Уилдсорд просил справиться о вашем здоровье, миледи. - Что? О здоровье? Ах да, передайте, пожалуйста, моему мужу, что я вполне здорова. Моя нога уже почти не беспокоит меня. Однако немного дрожавший голос девушки смутил нарочного. Он видел, что ей словно не по себе, и с сомнением смотрел на Луизу. Но та, заметив его недоверчивый взгляд, деланно улыбнулась: - Скажите лорду Уилдсорду, что я прекрасно себя чувствуют и с нетерпением жду его приезда в Брайтвуд-холл. - Хорошо, миледи, - сказал слуга. Попрощавшись с мужчиной, Луиза стала подниматься наверх. Повстречав Кэти, она попросила её дать нарочному пару шиллингов, а сама направилась в комнату Дэвида. Ей не терпелось ещё раз взглянуть на тот акростих, да и на все остальные стихи, сочинённые секретарём: вдруг среди них найдутся и другие, посвящённые ей, и они помогут ей раскрыть тайну, почему же из всех девушек Дэвид увлёкся никакой другой, а именно ею. Вернувшись в комнату, Луиза взялась за тетрадку и, переворачивая лист за листом, принялась читать стихотворения. На первых страницах тетради оказались юношеские стихи секретаря, - под каждым из них стояла дата, - и несложно было подсчитать, что своё самое первое стихотворение Дэвид сочинил ещё в четырнадцать лет. Оно было на итальянском и посвящалось его покойной матери. Луиза не знала итальянского, однако французский и итальянский языки достаточно близки друг другу, поэтому девушке не составило труда понять, о чём велась в нём речь. В нём Дэвид тосковал по матери. Следующие стихи, тоже на итальянском, вероятно, были навеяны его поездкой в Италию, так как описывали красоты его родины. Первое стихотворение, написанное Дэвидом на английском, было как бы ответом неведомому оппоненту: в нём юноша говорил о том, что, хоть он и сын бедной итальянской девушки, но он рождён быть поэтом и его душа совсем негрубая. Было там стихотворение и посвящённое Кэти, но оно было полно дружеского тона и ясно говорило о том, что к ней он не питает никаких серьёзных чувств. Другие стихи были размышлениями о жизни и своей судьбе, и в них Дэвид говорил, что он рождён быть поэтом. Но вот наконец Луиза добралась до стихов, датируемых 1800 годом, и сердце её невольно забилось более учащённо. Однако в первом же стихотворении, внизу которого стоял нынешний год, Дэвид высказывал своё разочарование женщинами, называя их коварным племенем. Далее было несколько стихов о природе и лошадях. Но вот наконец и последнее стихотворение, вписанное в тетрадку. Оно было на итальянском, и его подзаголовок гласил, что это подражание Петрарке. Это стихотворение было тоже о коварстве, но уже о коварстве любви. Дэвид писал в нём о том, что он тоже, как и Петрарка, решил посвятить себя служению, но только не Богу, а Музе поэзии. Но тут в храм его души ворвалась она, коварная любовь, и теперь он навеки веков обречён служить ей, потому что убить её в себе он не может. И не было сомнений, что в этом стихотворении речь велась о любви к ней, к Луизе. И всё-таки девушке не верилось, что чувства Дэвида к ней были столь сильны. И если бы не тот акростих, в котором было зашифровано её имя, то она никогда и не догадалась бы об этом. Ведь с самых первых дней её появления в Брайтвуд-холле, молодой человек, полный предубеждений против новоиспечённой леди Уилдсорд, невзлюбил её и даже не пытался скрывать этого, он был её вечным противником во всех вопросах. Что же могло случиться, какая метаморфоза должна была произойти с ним, чтобы вдруг секретарь воспылал к ней чувствами? Очевидно, что это случилось в Брайтоне. Именно там Луиза заметила в Дэвиде резкую перемену: он вдруг стал задумчивым, в его глазах появилась грусть, а после молодой человек и вовсе признался в том, что влюблён в незнакомку, имя которой он не назвал бы и под пытками. Но что послужило отправной точкой в Брайтоне? Девушке казалось, что там она вела себя так же, как и всегда. Если бы чувства Дэвида к ней возникли после её падения с лошади, то это можно было бы объяснить сочувствием к ней, переживаниями за её здоровье. Но нет, ведь Дэвид сделал своё признание до её падения с лошади. Или, может, на секретаря подействовала романтическая обстановка южного курорта. И Луиза вспомнила, как она сама, поддавшись атмосфере Брайтона, города, залитого солнцем, с фантастическими закатами и наполненного молодожёнами, принялась тосковать о любви. Конечно, несчастье, случившееся с ней на конной прогулке, поспособствовало укреплению чувств молодого человека к ней. Луиза улыбнулась, вспомнив, какой же она была наивной, полагая, что всё внимание и забота о ней Дэвида было всего лишь сочувствием к ней. И теперь ей казалось странным, что то, что теперь было для неё очевидным, она не замечала ранее. Но что же ей теперь было делать, как ей вести себя с секретарём, когда она узнала его тайну? Не будет ли она чувствовать себя неловко в его присутствии, зная, что является объектом его внимания? Безусловно, самым разумным будет, если она и виду не подаст, что всё знает о чувствах Дэвида к ней и, тем более, что она читала его стихи. Лучше всего - вести себя как ни в чём не бывало, уповая надеждой на то, что там, в Лондоне, вдалеке от неё, чувства Дэвида к ней потускнеют. Ведь Лондон совсем не Брайтон и лишён всякой романтики, там нет ни моря, ни солнца, и он быстро спускает всех молодых людей на землю.