ера за то, что тот избил Дэвида, ей всё-таки не хотелось, чтобы он покинул Брайтвуд-холл: ведь кто тогда будет ухаживать за ней, дарить охапки полевых цветов и говорить кучу приятных слов, - от Дэвида, увы, ей этого никогда не дождаться. И девушка, опять тяжело вздохнув, отрицательно мотнула головой. - Так ты постараешься сделать всё так, чтобы никто ничего не узнал? И Кэти утвердительно кивнула. Затем она взялась за таз, на который не могла смотреть из-за плавающего в нём окровавленного полотенца, и понесла его вон из комнаты. - Леди Луиза, благодарю вас за вашу заботу обо мне, - выразил свою признательность Дэвид. - Вы пощадили Тоби, но он ведь вряд ли проявит к вам такое же благородство. Вы подумали о том, как будете уживаться с ним в дальнейшем под одной крышей? - спросила его девушка. - Послезавтра я уеду в Лондон, Тоби останется здесь. Мы не увидимся полгода. За это время многое может перемениться. - Вы имеете в виду, что, возможно, Кэти станет более благосклонна к Тоби. - Я в этом уверен. - Зачем же тогда вы отговаривали её принять его предложение? - Я лишь высказывал своё мнение. У Луизы сложилось впечатление, что их разговор с секретарём опять пошёл по кругу, но, сколько бы они не говорили об этом, ей навряд ли удастся понять истинную мотивацию его поступков. Девушка присела на соседний стул и полминуты пробыла в задумчивости, а затем она спросила секретаря, решив продолжить их разговор, зайдя с другого края: - Вы никогда не думали о том, чтобы получить хорошее образование? В вас столько талантов и вы очень рассудительны: вы могли бы сделать политическую карьеру или стать юристом, если бы отучились в Кембридже или Оксфорде. Я думаю, что мой муж поддержал бы вас в этом и оплатил бы ваше обучение. - Карьера политика или юриста меня не привлекает. Так как я не чувствую, что способен увлечься какой-либо идеей настолько сильно, чтобы обрести нужную энергию, для того чтобы повести за собой людей, или быть для кого-то благодетелем. К тому же политикам и юристам часто приходится выступать публично и, боюсь, что я не обладаю необходимым для этого даром красноречия. - Но ведь вы помогаете моему мужу подготавливаться к выступлениям в Парламенте, - возразила Луиза. - Одно дело написать что-то на бумаге, другое - выступить с этим перед публикой. Я к этому совершенно не привык. - Может, тогда вы хотите прославиться как поэт? Когда-нибудь вам приходило в голову отослать свои стихи в редакцию какого-нибудь журнала? - Я и здесь не чувствую уверенности в себе. Если бы у меня было дарование, сопоставимое с Петраркой или Шекспиром, тогда, возможно, я и осмелился бы предложить свои стихи публике, чтобы потом, спустя триста-четыреста лет, какой-нибудь юноша, читая их, находил бы отклик в своей душе. Но для меня было бы непозволительной дерзостью считать, что я могу ровняться с этими великими поэтами. - Насколько вы талантливы, позвольте решать читателям. - Нет, - отрицательно закачал головой Дэвид, - пока что я не готов выставлять свои чувства и мысли на показ. Ради чего - ради славы? Но ремесло поэта сродни ремеслу циркача, выступающего перед публикой совершенно нагим. И ему попеременно кидают под ноги то золотые монеты, то закидывают тухлыми яйцами, в зависимости от моды и настроения толпы. Нет, мои мысли для меня слишком сокровенны и дороги мне, и я не хочу, чтобы какой-нибудь критик, который меня совсем не знает, выносил суждение о моих стихах. - Ну неужели вы всю жизнь готовы довольствоваться малым? Я думала, что вы гораздо более честолюбивы. Вы ведь так восхищаетесь Бонапартом, которому при рождении жизнь отнюдь не сулила головокружительной карьеры. - Но разве я мало имею? Разве мне не завидуют многие? Напротив, для сына итальянской простолюдинки я имею слишком много. Я вполне доволен своей жизнью. - И вы ни о чём не мечтаете? - Мои мечты никак не связаны с моим положением в обществе или благосостоянием. Будь я хоть сам король, я не приблизился бы к ним и на йоту. - Ну так о чём же вы мечтаете? И тут Дэвид бросил на девушку такой взгляд, что она смогла всё в нём прочитать. И невольно её дыхание стало более учащённым и глубоким, так как она увидела в этом взгляде все те чувства, которые молодой человек до сели поверял только бумаге и которые открылись ей совсем недавно. Но в следующее же мгновенье Дэвид отвернулся и сказал: - Ещё каких-то полгода назад я не умел мечтать. Когда не стало моей матери, мне хотелось, чтобы она каким-то чудесным образом воскресла. Потом я стал мечтать, чтобы мой отец когда-нибудь крепко обнял меня и назвал меня "сыном". Но вскоре я понял, что ни тому, ни другому не дано осуществиться. Да, признаюсь, когда в тринадцать лет я написал свой первый стих, прочитав ещё слишком мало других поэтов, то стал мечтать о славе поэта. Но однажды Тоби нашёл мои детские наивны вирши и высмеял их перед всеми. Тогда я сжёг почти всё, что успел написать к тому времени, и долго потом не решался вновь взяться за перо. Сейчас я понимаю, что Тоби поступил бы точно так же, даже если бы ему в руки попались стихи Шекспира и он по ошибке принял бы их за мои, и тут дело вовсе не в силе моего таланта, а в его ненависти ко мне. Но с тех пор я разучился мечтать, потому что везде меня настигало разочарование. Я просто жил, осознавая то, что судьба и так даёт мне немало. Но несколько месяцев назад я понял, что всё-таки мечты мне не чужды. Однако, как всегда, я размечтался о несбыточном. - Вы имеете в виду ту девушку, в которую вы влюбились в Брайтоне? Ваши чувства к ней до сих пор в вас живы? - Теперь я люблю её даже больше, чем тогда, - ответил Дэвид, по-прежнему не глядя на Луизу. И после некоторой паузы он, тяжело вздохнув, продолжил: - Может быть, вы и правы в том, что мне стоит подумать об учёбе в Оксфорде. Нет, не ради будущей карьеры, а чтобы я смог побыстрее забыть её. А потом вдруг там я смогу что-то понять, что-то переосмыслить для себя, лишённый ежедневной опеки милорда и всех тех благ, которые делают меня ленивым. Да, действительно, будет лучше, если я оставлю Брайтвуд-холл, будет лучше для всех: для меня, Кэти, для Тоби Бранча. - И там вы наверняка сможете найти себе настоящих друзей и товарищей, - решила Луиза поддержать решение Дэвида. - Мне кажется, что здесь вы чувствуете себя ужасно одиноким, ведь кроме моего мужа и Кэти, привязанность которой к вам вы принимать не хотите, больше в Брайтвуд-холле к вам никто хорошо не относится. Прислуга завидует вам и оттого ненавидит. И, может, поэтому вы и проводите все дни в конюшне и библиотеке. - Так, значит, вы хотите, чтобы я уехал? - спросил Дэвид, внимательно посмотрев на Луизу. - Нет, здесь речь идёт вовсе не о моих желаниях, а о том, что будет лучшим для вас. Дэвид хотел что-то ответить Луизе, но не успел, так как вошла Кэти, держа умывальный таз с чистой водой и полотенце. - Ох, и стоило мне труда отстирать полотенце, леди Луиза, несколько раз пришлось менять воду. Но я не решилась оставить его прачке в таком виде. Поэтому я так сильно и задержалась. - Ты сделала всё правильно, Кэти, - одобрила её Луиза. Но тут взгляд служанки упал на рубашку Дэвида, валявшуюся в углу, и девушка спросила, побледнев: - И рубашку, что же, тоже мне придётся стирать? - Я думаю, что её лучше сжечь в камине: вряд ли получится её хорошенько отстирать, - сказала Луиза. - Что же, теперь я могут покинуть вас со спокойным сердцем, передав вас в заботливые руки Кэти, - обратилась девушка к секретарю. Услышав это, горничная тут же счастливо заулыбалась тому, что теперь она будет ухаживать за Дэвидом, оставшись с ним наедине. И она с готовностью принялась отжатым полотенцем стирать запекшиеся разводы с подбородка молодого человека. Луиза же вернулась к своим хлопотам. Когда же её муж и гости вернулись с охоты, она сделала всё, чтобы её муж ни разу не вспомнил о Дэвиде. Она упрашивала гостей задержаться до позднего вечера, а некоторые даже решили остаться заночевать. Поэтому лорд Рэндольф увидел Дэвида только на следующий день после полудня, когда отёк губы молодого человека спал наполовину, и это уже не смотрелось так страшно, как вчера. Луиза не знала, как секретарь объяснил её мужу, каким образом была рассечена его губа, однако Тоби счастливым образом удалось избежать какого-либо наказания. Все делали вид, что ничего не случилось, ведь всё равно на следующий день лорд Рэндольф и Дэвид уезжали в Лондон.