С тех пор ночи для девушки превратились в один сплошной кошмар, хотя Уормишем больше не появлялся в Брайтвуд-холле и перестал даже присылать цветы. Но всё равно теперь Луизе требовалось ещё больше времени, чтобы уснуть. Иногда ей удавалось заснуть только к трём-четырём часам утра, но даже когда она засыпала, то всё равно спала тревожным сном, часто просыпаясь от малейшего звука: от треска поленьев в камине, от стука порывистого зимнего ветра в окно, швырявшего пожухлую листву в стекло. И её сердце тут же начинало учащённо биться, и потом девушка ещё долго прислушивалась, не слышно ли под дверью чьих-нибудь чужих шагов, не опять ли Джереми Уормишем крадётся по коридору. Хотя опасаться ей было нечего, так теперь каждую ночь она запирала дверь своей спальни на задвижку, а вечерами спускалась в холл и самолично проверяла: не забыл ли слуга запереть двери парадного и чёрного входов. Проводя большую часть ночи без сна, Луиза всё это время размышляла. Она размышляла о том, почему один молодой человек - сын дворянина, получивший превосходное образование и воспитанный достойными родителями, - ведёт себя как мужлан, позволяя себе по отношению к женщине поступки, недостойные джентльмена. В то время как другой, сын простолюдинки, держится так, словно это в нём течёт голубая кровь. Это Дэвиду в пору было бы носить дворянский титул, тогда как Джереми Уормишем достоин лишь чистить конюшню. Вместе со сном Луиза потеряла и аппетит, да и вообще интерес к чему-либо. Брайтвуд-холл, осквернённый Уормишемом, его грязными намерениями, не казался теперь девушке райским уголком, и она начала в нём томиться. За что бы девушка ни взялась, через пять минут ей это уже надоедало. Луиза садилась за пианино, но, играя в пустой комнате, где никого нет и никто не слышит её игры, она вскоре закрывала крышку инструмента. Девушка пробовала читать и вышивать шёлком, чтобы как-то занять свой день, но достаточно быстро впадала в задумчивость, и книга и пяльцы ложились ей на колени и оставались там в течение долгого времени неподвижными. Она бралась за перо, чтобы написать письмо мужу, матери или подругам, и понимала, что писать ей не о чем, так как в её жизни ничего не происходило (инцидент с Джереми Уормишемом, а об этом она не расскажет никогда и никому на свете, в расчёт не брался). Гости перестали навещать Брайтвуд-холл, так как все соседи уже давно перебрались в Лондон. И Луиза, никого не ожидая, из-за дня в день одевалась в одно и то же платье, ведь наряжаться теперь ей было не для кого. И ей стало всё равно, что подадут за обедом. И, как совсем недавно секретарь её мужа, теперь она возила вилкой по тарелке, глядя с тоской на пустые места за обеденным столом её мужа и Дэвида; никто больше не спорил, не обсуждал утренние газеты и прочитанные книги, и девушка понимала, как всего этого теперь ей не хватает. И Луизе казалось, что и её самой больше нет в этом доме, она ходила по нему медленно и тихо, словно приведение, как будто боясь спугнуть кого-то или привлечь чьё-либо внимание. Она могла часами стоять у окна, глядя на унылый теперь парк, на его голые деревья и кусты, и лишь только трава всё ещё упрямо зеленела, несмотря на то, что каждое утро на ней оседал иней. И девушка всё меньше понимала, зачем она осталась здесь, а не уехала в Лондон вместе с мужем. В один из погожих дней, когда декабрьское солнце кидало свои последние лучи на давно уже сжатые поля, Луиза решила прокатиться верхом, надеясь, что это взбодрит её и отвлечёт от грустных мыслей. Тем более, что вчера девушка получила письмо от мужа, где тот передавал тревоги Дэвида о том, хорошо ли их конюх Руфус, не отличавшийся особым усердием, справляется со своими обязанностями, содержатся ли конюшня и лошади в должной чистоте. Поэтому Луиза решила лично проверить состояние конюшни. Но когда девушка вошла в неё, она почувствовала, что там дурно пахнет. Заглянув в денник, Луиза увидела, что опасения Дэвида оказались не напрасными: подстилка на полу давно уже не менялась, да и животные были плохо вычищены. - Что это такое, мистер Руфус? - обратилась она к конюху, сопровождавшему её. - Почему здесь так грязно? - Простите, миледи, я мигом здесь сейчас всё вычищу, - тут же засуетился мужчина: это было впервые, чтобы девушка разговаривала с прислугой так строго. - Дэвид не допускал такого, мистер Руфус, при нём здесь всё сверкало, словно во дворце, - продолжала отчитывать конюха Луиза, несмотря на то, что тот, взявшись за грабли, принялся выгребать грязную солому. - Виноват, миледи. - Если вы не справляетесь, мистер Руфус, скажите мне, я найму вам помощника. - Да уж, помощник мне бы не помешал. - Хорошо, завтра я займусь этим. И надеюсь, что подобная небрежность больше не повторится, - и, сказав это, Луиза направилась к выходу. - Так какую лошадь вам оседлать, миледи? - спросил её в спину мистер Руфус. - Вашего Муската? - Что? - обернулась девушка, она уже и позабыла о своём намеренье прокатиться верхом. - Нет, не надо, мистер Руфус, я передумала, занимайтесь своей работой. - Хорошо, миледи, как скажите, - пожал плечами конюх. Луиза вернулась в дом и, сняв с себя верхнюю одежду, поднялась к себе, встала у окна и долго смотрела в даль, на дорогу, ведущую к Лондону. И вдруг из её глаз полились слёзы; сначала они медленно одна за одной стекали по её щекам, но потом их стало так много, что девушка из-за сплошной пелены уже больше ничего не могла видеть. Тогда она, отойдя к туалетному столику, опустилась на стул, легла грудью на столик и разрыдалась. А рыдала она оттого, что поняла, что влюбилась. И влюбилась она отнюдь не в своего мужа, а в его секретаря, в Дэвида Флориани. Именно сейчас, когда его не было здесь, когда он, как ей казалось, был так далеко, но одновременно всё-таки и близко, всего полтора часа езды в экипаже, она осознала, что успела настолько сильно привязаться к молодому человеку, что теперь ей не хватало его как воздуха, а весь мир для неё потерял все свои краски, став серым и скучным. Когда девушка осознала это в полной мере, она не смогла бы точно сказать этого, но, вероятно, это случилось после инцидента с Джереми Уормишемом, когда, проводя бессонные ночи, она бесконечно размышляла и сравнивала этих двух молодых людей. И на фоне Уормишема, особенно после его последней ужасной выходки, все достоинства Дэвида вырисовывались теперь для Луизы более чётко. Девушка понимала, что ранее она была полна предубеждений по отношению к секретарю, но после Брайтона она стала думать про него и понимать его гораздо лучше. Их же последний откровенный разговор, после драки Дэвида с Тоби, кажется, окончательно помог выкристаллизовать для Луизы истинный характер молодого человека. И теперь девушка только недоумевала, как же раньше она не замечала всех его достоинств. Однако осознание всего этого не сослужило для Луизы хорошей службы, ведь она была за мужем, а узы брака были для неё священны, и она не допускала даже мысли об измене. Оттого девушка и плакала: её ждала участь Кэти - мучительная любовь, бесплодные надежды, тихое восхищение. Нет, конечно же, у Луизы было одно преимущество перед её горничной: Дэвид отвечал ей взаимностью, но только от этого ей не было никакого прока. И что же теперь ждало её в будущем? Страдания, слёзы? Теперь эти мысли волновали девушку больше всего. Но она знала, как бы там ни было, ей следует поступать так же, как поступает Дэвид: хранить свои чувства в себе и попытаться, если вообще это возможно, каким-то образом заглушить их. Однако с того