– Погибнет она у тебя, Фотини… – в раздумье проговорил Старик.
Девочка повернула головку и смущенно улыбнулась.
– Я знаю, может, она и погибнет, – отозвалась поспешно женщина. – Но как быть? Как быть? – повторила она настойчиво. – Ей надо привыкнуть, притерпеться, чтобы она все могла вынести… все, что ожидает ее впереди, пока не наступят лучшие времена.
– Ты жестокая и всегда была жестокой, – сказал Старик.
Фотини работала на шахте еще до того, как овдовела. Ее муж был крепильщиком. Раз пять у него шла горлом кровь. После освобождения однажды вечером его поймали молодчики из банды Бубукаса и избили до потери сознания. У него опять пошла горлом кровь, и через две недели он умер. Некогда эта высокая, рано увядшая женщина была самой красивой девушкой в поселке. Когда она в воскресенье прогуливалась по шоссе, парни пожирали ее глазами. Здоровенный, как буйвол, Сотирис (он был один из тех, кто избил ее мужа) застывал на месте и смотрел на нее, разинув рот. Но Фотини гордо проходила мимо. Она не отвечала ему даже взглядом. И теперь, хотя она столько лет проработала на шахте, ее фигура еще сохранила стройность. Когда рот ее не сводила судорога, лицо у нее по-прежнему было обаятельное.
– Зачем ты об этом говоришь! – сказала она с тревогой, видимо догадываясь, что скрывается за словами Старика.
– Ты, Фотини, играешь с огнем.
– Сотирис и тебе плакался? Напьется, привяжется к кому-нибудь и изливает свою душу. Говорят, даже слезу пускает. Ты должен заткнуть ему рот.
Он ответил не сразу, точно что-то обдумывал.
– Я зайду как-нибудь вечерком к тебе домой. Потолкуем.
Фотини вспыхнула. Она готова была негодующе крикнуть ему: «И ты на его стороне? Как у тебя совести хватает?» Но, закусив дрожащие губы, не произнесла ни слова и тотчас снова взялась за работу.
Глубоко задумавшись, Старик брел за рабочим, толкавшим по рельсам пустую вагонетку. Они вышли из галереи. Рабочий и вагонетка исчезли в темной арке штольни. Старик остановился. Он вспомнил, как много лет назад здесь крутила ворот лошадь. Когда она подохла, ее отвезли на телеге за город и закопали в лощине. Теперь скреперы с углем подымала лебедка.
«Как быстро бежит время! – с грустью думал он. – Будто вчера похлопывал я по спине конягу, а минуло двадцать пять лет. Как быстро проходит жизнь!»
Старик всегда предавался печальным думам, когда чувствовал душевную усталость. Последние дни он жил в каком-то напряжении. Он предчувствовал, что приближается самое большое и серьезное в его жизни сражение. Но одно дело предчувствие, другое – логика, а самое главное – ответственность. Ему надо было разобраться в стольких вопросах, что голова шла кругом. Он рассеянно прошел вперед и оказался в штольне. От угольной пыли у него сразу перехватило дыхание. Он остановился около лебедки и вступил в разговор с одним из проходчиков.
– Сегодня пришел какой-то новичок. Справлялся о тебе, – сказал ему рабочий.
– Кто же это?
– Не нравится мне его рожа, Старик… Говорит, что знает тебя хорошо.
– По работе?
– Говорит, будто работал здесь мальчишкой. Но, кажется, он непривычный, белоручка. Тебе, видно, невдомек, кто это? А? Я слыхал, как он просил десятника, чтобы тот завтра поставил его в твою смену.
В нескольких метрах от входа штольня резко шла вниз и спускалась на глубину ста метров. Едва Старик очутился под землей, как все его чувства обострились. Что-то насторожило его. Что именно, он и сам не мог понять; ведь он готов был поклясться, что чувствует себя внизу так же уверенно, как наверху. Старик прошел вдоль рельсов. На главном штреке двое крепильщиков устанавливали стойки под опасным выступом породы.
– Осторожно, Старик! Подожгли запал, – сказал один из них.
Папакостис нагнулся и исчез в выработке, высота которой не достигала метра. Сделал несколько шагов, потом опустился на колени в грязную жижу и пополз, Вдруг раздался оглушительный грохот, земля содрогнулась. Его начал душить кашель. За первым последовал второй взрыв.
Тусклый свет шахтерской лампы придавал странное выражение черным лицам людей. Теперь кайлы двигались с удвоенной быстротой. Опять землю сотряс взрыв. Новичок выбился из сил. Он отошел в сторону и пристроился на куче угля. По его лицу, рукам, волосатой груди стекали, смешиваясь с черной пылью, крупные капли пота. Кто-то подошел к нему и сел рядом. Новичок посмотрел на него своим ястребиным взглядом.
– А! Это ты, Клеархос? Решил вернуться к нам? – сказал ему, улыбаясь, Старик и дружески обнял его за плечи.