Катерина машинально продолжала насвистывать.
Как бы ни обстояли ее дела, она уже наметила себе путь в жизни. Если бы она не повстречала дядюшку Димитриса, то сегодня была бы уже на острове с кинематографистами. Развлекалась бы, танцевала, пила вино; во всяком случае, она не чувствовала отвращения к оператору; глядишь, через некоторое время он устроил бы ей небольшую роль. Она ведь привыкла иметь дело с мужчинами, привыкла к их похотливым взглядам, чувственности и необыкновенной предупредительности в начале знакомства. А потом… оскорбительное для нее самодовольство па лице, эгоизм, заглушающий все другие человеческие чувства, слова уже не такие любезные, как прежде; затем снова страстные объятия и снова страшная стена отчуждения. Она знала, что постепенно все они начинают смотреть на нее как на проститутку, от которой надо отделаться: или надавать ей пощечин. Поэтому, как только у нее остывала страсть, она тоже становилась жестокой и наглой. Она способна была в присутствии своего любовника делать авансы другому, вести себя как уличная девка, и уже не раз мужчины задавали ей хорошую трепку.
Почему она выкидывала такие фокусы? Она никогда не задумывалась над этим серьезно и не пыталась обуздать себя. О мужчинами она начала путаться, еще когда ее отец сидел в тюрьме. Она жила тогда у своей дальней родственницы, устроившей ее в ателье обучаться шитью. Она связалась с торговым агентом, который предлагал ей даже перебраться к нему на мансарду. Она отказалась, ни с того ни с сего бросила его и стала появляться на своей улице с высоким зеленщиком, заядлым футболистом. Зеленщик влюбился в нее и вскоре попросил ее выйти за него замуж. Катерина, шедшая рядом с ним, не ответила ни слова и только до боли впилась ногтями себе в ладонь. Они попрощались. В тот же вечер, когда она вернулась домой, тетка села рядом с ней и, глядя на нее глазами, полными слез, спросила дрожащим голосом:
«Ты ничего не знаешь о маме? Сегодня утром, Катерина, ее расстреляли».
И тетка ласково обняла ее, чтобы дать ей выплакаться у себя па груди.
В эти тяжелые дни зеленщик помогал ей, чем мог. Вскоре выпустили ее отца, и началась жизнь в бараке. Катерина чувствовала, что с каждым днем все больше задыхается. Зеленщик поговаривал о том, что на пасху они сыграют свадьбу, он заказал себе черный костюм, а ей подарил серьги своей покойной матери. Тем временем Катерина каждую неделю меняла поклонников. Ее словно охватила непонятная страсть изменять ему. Дело дошло до того, что друзья насели на зеленщика, чтобы он порвал с «проституткой». Он явился к ней бледный и потребовал назад сережки. Она была уверена, что стоит ей хоть чуточку приласкать его, и он все простит. Но она предпочла наговорить ему кучу оскорбительных слов и в тот же вечер, хохоча до слез, рассказывала об этой сцене своим друзьям из «Мазик-сити».
«Ну, пора кончать. Оденусь и побегу к дядюшке Димитрису сказать, чтобы он искал другую женщину. Вещи уложены, хотя позавчера акушерка предупредила, что не нужно брать с собой даже трусиков. Как только появятся деньги, куплю себе шубку. Обязательно! Оденусь и побегу сказать ему. Пора кончать».
Последний волосок она выдернула неудачно: ей стало больно. У нее вырвался вздох. Но она не желала оставить на Ногах ни волоска.
– Ox! – вздохнула она опять. – Одеваюсь и бегу.
Во дворе ветер продолжал раскачивать развешенное белье. Теперь, когда солнце спряталось за облака, воздух стал удивительно прозрачным. Из штолен группами выходили шахтеры. Кончилась первая смена.
Катерина сняла с веревки белье и вернулась в дом. Она надела вишневое платье с нижней юбкой, зачесала наверх волосы; как настоящая дама, прихватила сумочку.
Стелиос похрапывал. Перед тем как уйти, Катерина принялась расталкивать его.
– Просыпайся. Вставай. Дождешься, что тебя выгонят…
Он зевнул и приоткрыл глаза, но Катерина выбежала, прежде чем он успел ей что-нибудь ответить.
Катерина быстро шла по улочкам поселка. Мужчины отпускали ей вслед грубые шутки. Стоявшие у ворот женщины прервали беседу и оглядели ее с ног до головы. Катерина поежилась. Сопровождаемая их пристальными взглядами, она придала еще большую развязность своей походке.
– Скажу дядюшке Димитрису и потом побегу к акушерке, – прошептала она.
Катерина скрылась в воротах своего прежнего дома. В комнате, где прошло ее детство, теперь жила уже немолодая портниха со своим любовником. Они постоянно ссорились. Стефанос с женой и матерью занимал раньше всю переднюю часть дома. Она вошла на кухню и через открытую дверь бросила взгляд в комнату. Ей не видно было лица Стефаноса, откинувшего голову высоко на подушку.