4 ноября. То же отчаяние, те же страхи, та же беспрестанная пытка. Мой город кажется мне безобразным и нелепым – стена, исчерченная кривыми линиями. Я готов ногтями соскрести с нее все. Сейчас время отдыха. Но я сижу неподвижно, сжавшись в комок. Передо мной параша, рядом куски известки. Почему я вдруг пал духом? Мрачно слежу за ползущей букашкой.
5 ноября. Надзиратель принес мне обед. Ворчит, что сменщик вечно его задерживает. Как только приходят сменять его, он отправляется в кабачок напротив и напивается. Если бы он и не сказал мне об этом, я догадался бы сам, потому что от него всегда несет винным перегаром. Медленно жую. Сегодня я немного успокоился. Ведь в глубине души я знаю, что меня ждет впереди. Как обмануть себя самого? Последний кусок застрял у меня в горле. Надзиратель забрал миску и ушел. Пора работать. Мой взгляд прикован к стене. С отвращением гляжу на нее.
6 ноября. Три дня непрерывной борьбы с самим собой. Сегодня кое-как соблюдал установленный режим. С трудом закончил электрификацию четырех кварталов. Выбился из сил, делая расчеты для бумажной фабрики. Но я знаю, что надо работать не только для того, чтобы занять чем-нибудь голову. Необходимо полюбить жизнь в камере так же, как я любил ее на воле. Разве это возможно? Новели мне не удастся, как смогу я хладнокровно стоять перед карательным отрядом? Впрочем, я привык уже к здешней жизни. Послышался кашель караульного. Пора спать. Но глаза мои открыты.
Перед сном хочу побывать у себя дома. Стучусь в дверь. Открывает Элени. Пальцы у нее вымазаны чернилами, па столе разложены тетрадки ее учеников. Мать проводит рукой по моей спине, чтобы проверить, не сырая ли у меня майка: ей всегда в присутствии невестки хочется показать, что только она проявляет обо мне заботу.
Я остаюсь опять наедине с моим беспредельным страданием, остаюсь, не страшась уже ничего. Так я засну. Завтра, как паук, у которого прорвали паутину, начну сызнова строить свою жизнь. Глаза у меня по-прежнему открыты. «Закрой их, закрой…»
17 ноября. Прошло две недели, а меня все не ведут на допрос. Стараюсь поменьше думать об этом. Мой город скоро будет окончен, поэтому я работаю до изнеможения, Я люблю его, люблю его улицы, люблю железку от моего шнурка, помогающую мне вычерчивать его. Люблю шашки из известки, свои игры, жучков, которые выползают там, где их не ждешь. Люблю свою парашу, обед, алюминиевую миску, физиономию надзирателя, его хриплый, унылый голос. Люблю его пустую болтовню, жалобы на подагру, его медвежью походку. Люблю свои прогулки до уборной, ее вонь, солнечный свет, проникающий сквозь мутное, запыленное стекло. Люблю кран, струю воды, прохладу, распространяющуюся по моему лицу; окошечко в коридоре, в которое мне удается иногда заглянуть. Сегодня я крутился но камере, весело напевая: «Дай мне напиться, красотка Вангельо». Мне вдруг пришла на намять эта песенка. С чего, черт возьми, пришла мне охота напевать? Да, я молод, молод еще.
21 ноября. Обо мне не забыли. Утром привели в кабинет на третьем этаже. Меня встретил тщедушный человечек с оттопыренной нижней губой. Рядом с ним стояли еще двое. Без долгих разговоров он предложил мне подписать протокол допроса: сознаться в том, что у меня была рация и я передавал за границу военные тайны. Я отказался. Тогда он выхватил пистолет и приставил к моему виску. «Подпиши, а не то…» Сердце у меня бешено заколотилось. «Испытывает или вправду пустит пулю?» Я не дрогнул. Рта не открыл. Тут на меня бросились все трое и начали бить. Я упал. Удары сыпались один за другим. Я сжался в комок, чтобы не угодили мне в живот.
Пришел в себя на полу в своей камере. Все тело разламывалось. Попытался пошевельнуться, но безуспешна. Сильнее всего болела поясница. Я помню, как мне двинули по ней изо всех сил. Именно в это мгновение я потерял сознание. С большим трудом повернул немного голову. Силюсь поднять ее… Словно электрический ток пробежал по всему позвоночнику. Я снова потерял сознание. Обморок, по-моему, продолжался недолго. Открыл глаза. «У меня что-то серьезное стряслось с позвоночником», – подумал я. На секунду мне показалось, что рядом со мной стоит моя мать. Я пытался прогнать это видение, но мама возвратилась. Потом я вдруг очутился у себя дома, сел за стол. Напротив меня старший брат ждал, проголодавшись, когда ему положат на тарелку фасоль. Младший брат, расстрелянный во время оккупации, читал газету. Он всегда держал ее немного сбоку и читал вслух, водя по строчкам своим единственным глазом. Другой, вставной глаз оставался неподвижным. Вот и мать идет, улыбаясь, из кухни с глиняным горшком в руках: ей хочется скорей ублажить нетерпеливого старшего сына… «Я распухаю», – думаю я сквозь забытье.