23 ноября. Кто-то расталкивает меня. Открываю глаза. Это надзиратель с миской в руке. «Пить», – прошу я его. Он принес мне воды. К еде я не притронулся. Они сломали мне позвоночник, потому что я молод… Ни малейшего облегчения.
24 ноября. Тупая боль. Теперь я могу поднять голову, но от пояса и ниже не владею своим телом. Надзиратель прикрыл меня одеялом. Горько смотреть на противоположную стену, где раскинулся мой город. Я отправляюсь блуждать по его улицам, стараясь ни о чем больше не думать. «Как замечательно было, когда я мог прыгать по камере, ходить в уборную, – с тоской подумал я. – Теперь от жизни на воле меня отделяет еще целая жизнь». Рядом в щели – бумага и мой карандашик. У меня нет ни малейшего желания притрагиваться к ним. Тут же на полу надзиратель оставил миску с едой – картошку с застывшим салом. Меня чуть не рвет. Но я должен, как она ни отвратительна, во что бы то ни стало ее съесть. Если перестать питаться, организм не выдержит и я умру. Взял миску и принялся с трудом глотать картошку. Вылизал застывшее сало. Старался не ощущать его вкуса, как в детстве, когда пил слабительное. Потом отшвырнул миску.
Чтобы вытянуться, я распростерся в камере по диагонали. Не могу уже, как раньше, свернуться в клубок. Лежу на спине, все на спине и на спине. Боль камнем давит мне грудь. Я сплетаю и расплетаю пальцы, изображаю старуху, вяжущую спицами, чищу один за другим ногти… Проходит час, два, три, пять, десять… В голове вертится беспрестанно тот же самый вопрос: хочу ли я жить, чтобы бороться, или бороться только для того, чтобы жить? В моем теперешнем положении самоанализ, которым я упорно занимаюсь, невероятная пытка. Но сейчас я хорошо понял: убеждая себя раньше полюбить жизнь в тюрьме, я знал, что это единственный путь вынести предстоящие муки. Иными словами, борьба за жизнь стала для меня якорем спасения. Вот почему каждый новый, более сильный удар повергал меня в бездну отчаяния. Я взял карандашик и заношу все эти мысли в дневник. Когда записываю, чувствую некоторое облегчение. Прячу бумагу в щель. Но карандашик не спешу убрать, верчу его в пальцах. Он теперь самое ценное, что у меня есть. Стоит мне взять его в руки, как я ощущаю присутствие друга, жившего до меня в этой камере. Сегодня, прежде чем положить карандаш на место, я впервые поцеловал его. На глаза навернулись слезы. Волнение спасло меня от беспрерывных мучительных раздумий. Я засыпаю.
26 ноября. Сегодня надзиратель пришел с врачом. Во время осмотра я от боли чуть не потерял сознание. Они ушли, не сказав мне ни слова. Когда они запирали дверь, я уловил только шепот надзирателя: «Собака, как и все они!» Эта фраза доставила мне необычайную радость. Я стараюсь не забывать звук его голоса, все время настораживаюсь и слышу эти слова опять. О, если бы они знали, какой подарок сделали мне сегодня! Я не замечаю движения времени. Не меняя положения, осторожно приподнимаюсь на руках и ощущаю радость. Радуюсь, что я такой, каков есть. Радуюсь, что я не сдался и стал «собакой, как и все». Стараюсь найти, на что бы пожаловаться в моей судьбе. Где жалость к себе? Где муки отчаяния? Все исчезло.
Дрожа от волнения, ищу карандаш. Пишу, а сам весь горю, меня лихорадит. Сейчас надзиратель начнет ворчать и не замолчит до тех пор, пока не подойдет его время пять вино. Выпив, будет опять ворчать. Завтра повторится все сначала. А я весел. И господина «Что надо», и тщедушного с пистолетом, и тех, что избили меня до полусмерти, ожидают заботы и мучения. А я весел. Как могут они представить себе, что человек, проведя целые месяцы в темной могиле, способен продолжать борьбу и что после того, как ему переломали кости и сказали: «Теперь уже у него в жизни ничего больше не осталось», – он внезапно чувствует себя сильнее, чем когда бы то ни было.
Я съел картошку с салом. Надзиратель, который пришел забрать миску, сообщил мне, что всех нас будет судить военный трибунал. Черт возьми, я забыл попросить у него бумаги. Хотелось так много записать. Чуточку приподымаюсь, опираясь на руки, может быть, удастся встать. Нет, не могу. Но сегодня что-то странное произошло со мной. Элени, мать, старые друзья с моей улицы приходят ко мне в камеру. Их присутствие меня больше не мучает. Мне кажется, что… Да, конечно, со мной происходит то, о чем я только что подумал. На моем листочке едва хватает места для двух слов. Записываю, весь дрожа: «Я готов».