— Ну, а внуки-то ходят в школу?
— Школа есть, хорошая школа. Опять же хозяин построил, школа новая. Да учителя не держатся, все, значит, неподходящий народ. Хозяин поглядит, поглядит да и скажет: нет, братец, ступай себе с богом.
— Какой же учитель нужен хозяину?
— С этим сейчас, с учителями, значит, дело непростое. Оно хорошо, если учитель Коран толкует с умом. Да надо, говорят, чтобы он и жаграфию знал. Ну, приняли одного такого, так он и учит по этой жаграфии: дескать, материков шесть и каждый делится на бедных и богатых…
— Я бы к пруду пошел, — сказал Габдулла. — Не заблужусь ли? Да и собак, наверно, выпустили на ночь.
— Собаки что, собака у нас одна. А если к пруду пойдете, заблудитесь. Он обязательно заведет в овраг.
— Он? Кто — он?
— Известно кто, упырь. Вы присядьте… тут, понимаете, такое дело. Парень из наших уходил на шахту, а там придавило его лавой. Схоронить бы его там, где помер, чтобы дух-то его успокоился. Так нет, отец решил: схороню, дескать, в родной земле. Схоронил, а теперь и сам не рад. Семье покоя нет… и других… пугает, да! Посторонних, правда, он не трогает, только своих мучает, а все-таки жутко, если вот вы пойдете к пруду, а он явится. Он ничего, спокойный, постоит этак на другом берегу, увидит — человек-то чужой, потихоньку и отвалит… Так вы, значит, пойдете?
— Да, пройдусь, уж больно воздух хорош.
Дойдя до пруда, до места, где всегда сиживал, он не обнаружил скамейки в обычном ее месте и, весело пугаясь, подумал: не выходки ли это злого упыря? Потом оказалось, что зашел он другим путем, и вскоре увидел чернеющую скамейку в стороне, где берег загибался и скрывался в чаще, черной, но поверху обсыпанной лунным пестрящим блеском.
В редеющем сумраке почудилось ему: на противоположном берегу кто-то поднялся в белом, постоял у края пруда и тихо, грустно истаял в холодном тумане. Почему старику вздумалось перевезти останки сына и хоронить здесь, ведь никогда так не делают? Если собрать их всех, сгинувших вдали, родная земля населилась бы сонмищем призраков… Вспомнилось где-то прочитанное: у каждого ручья своя наяда, у каждого дерева своя дриада. Все обладает душою, все, до последнего стебля травы. Но каждое сущее имеет еще и хлеб свой. И народ говорит своим сыновьям: «И умирая, не оставляй своего поля, не засеменив его злаком!» И каждый сын бросал в плодоносное лоно теплой и ласковой земли зерно, он пахал и сеял, сеял и собирал урожай, а все забирала чья-то алчба, чья-то бездушная ненасытность, и сеятелю не оставалось хлеба, и голод проникал в его тело, подбирался к душе… а все обладает душою, все, до последнего, стебля травы! И вот сын по имени Мамадыш идет по равнине, истоптанной истертой, покрытой рытвинами от многих ног, соленой от пролитого пота, он идет, пока еще не умирая, пока еще надеясь, что откроется благодатный клочок земли, который он вспашет и забросает семенами. И вот сын — кто знает его по имени, кто знает по имени тысячи таких же? — он идет торной горькой дорогой, покрытой угольной пылью; он идет в шахту, чтобы тяжелым трудом добыть зерно и, умирая, бросить его в родную пашню; он идет, идет, идет — вся великая равнина полнится людьми, как призраками, их женами, их детьми, их повозками… Нет народа с легкой судьбой, и боль одного человека похожа на боль другого человека, и слезы у каждого солоны, и кровь у каждого тепла. И все равно тебе кажется, что несчастье Мамадыша глубже, сильней, чем у какого-нибудь другого человека из другого племени, и как же тебе хочется единства между соплеменниками, единства, а не войны между ними, и каждому зерна, чтобы не оставлял он своего поля незасеянным! Люди, все вы народ, сыновья народа, породившего закон взаимности: «И умирая, не оставляй своего поля, не засеменив его злаком!» А ты слаб, человек, но можно простить твою слабость. Ты труслив, ты поражен неверием, но можно простить твою трусость и даже неверие — оно не вечно, оно исчезает с первым же порывом надежды. Ты пронизан алчбой, но алчбу нельзя простить! Дервиш, божий человек, скажи, до каких же истин может возвыситься Дух, чтобы осилить человеческую алчбу?
Через два дня все тот же гигантский кучер увозил Габдуллу с товарищем на станцию.