Габдулла читал, слышал от людей, видел сам в Уральске старообрядцев, раскольников, уходящих в леса и в горы, читал о мормонах, чье племя в больших мытарствах обитало в суровых прериях. Но здесь, в центре Казанской губернии, жила себе секта, чьи помыслы могли бы считаться в глазах властей угрозой порядку! Впрочем, он знал, что патриотизм обитателей Сенного базара дальше соблюдения постов и почитания вековых традиций не идет. И речь старика, ласковая и тихая, поначалу казалась несерьезной.
— Прошу понять сразу, — начал старик, — мы не проповедуем насилие. Мы противостоим насилию. Было бы делом неблагодарным воевать с насилием, извека данным человечеству. Народу нужна идеология, в основу которой должен быть положен аль-Коран, но аль-Коран создавался в победоносное для мусульман время, с тех пор судьбы мусульман претерпели изменения. — Помолчав, он продолжал: — Власть государства развращает, унижает и подавляет человека, дух иссыхает, теряет силу и свежесть. Мы должны уберечь душу.
Он говорил дальше, что секта не признает мулл, мечетей и официальных религиозных обрядов, ибо на всем этом лежит рука государства. Подчиняться в этой ситуации государственной власти — значит, усугублять ложь, неискренность. Секта признавала своих членов не платить налогов, отказываться от службы в армии.
— Братство из организации станет ядром народа, — говорил старичок, — весь народ в конце концов станет братством искренних и свободных людей. Власти жестоки, у них войско, оружие. Что ж, многомиллионное братство воскликнет: убивайте нас, сажайте в тюрьмы, у вас не хватит тюрем, не хватит пуль на всех нас. И, попомните мои слова, правительство издаст указ о признании братства, которое будет жить на древних наших землях, где некогда процветали Великие Булгары.
Он провел у старика почти час, тот все говорил, он молчал и слушал. Прощаясь, хозяин лукаво молвил:
— Сын мой, ты сказал нашему мюриду, что ждешь указа на священный сан. Но мы знаем, ты оставил медресе, уверившись, несомненно, в ложности твоих занятий. Нет, не тот пастырь народа, кто получает указы от муфтиата, служащего властям. Пастырь свободен в своей проповеди добра. Добро не делается по велению властей, оно в природе человека.
На улице, охолонув, Габдулла удивился тому, как несколько минут назад был странно очарован беседой. И теперь еще находился в каком-то сладком дурмане, что не помешало, однако, усмехнуться: святой отец одобрял его небрежение к медресе.
Он тихо шел пологой улицей вниз, как вдруг услышал набегающие сзади шаги. Он обернулся, догонявший налетел, жаркий и будто ослепший, падающий, — пришлось раскинуть руки, чтобы его удержать. Получилось как бы взаимное объятие. Когда же тот откинулся корпусом, Габдулла узнал в нем знакомого по Уральску Шарифова.
— Ну, я, я… кому же быть? Ну, здравствуйте и… говорите, говорите, чем кончился ваш разговор? Как я рад, я ведь вижу по лицу вашему, что хорошо поговорили. Ах, когда я, иссохший душой, в отрепьях, стал перед ним, он заплакал вместе со мной и назвал меня братом.
— Вы что, мюрид Ваиси?
— Да, я с братьями, у меня душа ожила, мне хорошо, поверьте! Я успокоюсь и скажу… я сразу, сразу, чтобы вы всё-всё поняли. Святой отец, он ходил к графу Толстому, и тот принял его благосклонно.
— И что же граф сказал святому отцу?
— Он сказал прекрасные слова… о том, что жизнь может быть для каждого радостна. Но чтобы она была радостна, надо полагать свои цели не в себе, а в делах любви. Не в себе… о, я хорошо понимаю теперь! Дела любви в других, вне меня, а в других. Я боялся насилия, ненавидел его, а ведь оно ничтожно, а велико только дело любви, я это постиг, брат мой… теперь-то я могу вас так назвать?
— Называйте как вам угодно. И… давайте без шуток.
— Я не шучу! — вскричал Шарифов. — Нет! Я только сказать хочу… что очень, очень вас понимаю, ваша душа больна любовью к несчастным, разве я не прав? Но вы не можете один, понимаете? Вы думаете: я свободен, я один, я сам по себе. А быть одному ужасно, одиночество унижает человека, не уходите же! Вы ведь слышите вокруг себя голоса, вас зовут то акчурины, то клерикалы, то националисты… ведь вот поймите простое: вы презираете капитал, всех, кто поклоняется ему, вы презираете продажных священнослужителей, торгашей, жандармов. И наше братство тоже презирает всю эту мразь. И… разве вы герой? То есть я хочу сказать: разве вам хочется быть героем, то есть… чтобы за свои принципы, за идеалы — очертя голову да прямо под копыта эскадрона? А вы спросите у Фатиха Амирхана, таков ли он, чтобы лбом в стену, чтобы один, без всякой поддержки?