Любопытно было видеть стремительность их движений, их напряженные красные лица, блеск в глазах, слышать из ресторана резкий, громкий мужской хохот и думать, что так могут смеяться только они, преуспевшие в делах люди. Возвратясь из редакции, Габдулла садился у раскрытого окна, остывая после дневной беготни, рассеянно наблюдая, как останавливаются перед гостиницей пролетки и фаэтоны; седоки, торопливо соскакивая, пробегают в подъезд, а навстречу им спешат другие и прыгают в повозку, кричат извозчику: «Пошел!» — громко, резко, но с какою-то необидной интонацией увлеченного, азартного человека. Как-то он увидел: остановилась пролетка с толстым седоком в каляпуше, седок повернул голову — Акчурин, Хасан-эфенди! А минуты через три он уже входил в номер, обливаясь потом, добродушным смешком прикрывая смущение.
— Мир дому сему! Ох, не в моем возрасте одолевать этакие ступени.
Габдулла встал ему навстречу, подвинул стул и, крикнув коридорного, попросил самовар.
— И… чего-нибудь такого, — пробормотал он, — ну, пряников, что ли.
— Богато живете, — хохотнул Хасан-эфенди, — ежели пряниками можете угощать. А мне, право, только пиалку б чаю. Жара растреклятая… сентябрь, а печет адски! Да вы курите, я привык, сыновья сигарами травятся. А вот и чай!
Гость пил вприкуску с сахаром, деликатно сопя и утираясь широким платком. Напившись, перевернул чашку вверх дном и слегка отвалился от стола.
— Каждый вечер взяли мы за правило читать ваши стихи, Габдулла-эфенди. Внуки мои знают их наизусть, приятно наблюдать малюток, вкушающих прелесть благозвучных ваших творений. Бог надоумил наших издателей выпускать специальные книжки для детей.
— Да, да, — машинально кивал Габдулла, соображая, что же привело к нему столь важного гостя.
— Мы, слава богу, дожили до благословенных времен, когда имеем свою печать и превосходных журналистов. Мне, признаться, понравились ваши заметки о нашей фабрике. Вы пишете с прямотой, которая, быть может, попервоначалу и не нравится, но польза от этого несомненная. Вот, даст бог, получу бельгийское оборудование, так рабочим будет полегче. — Помолчав, он вдруг спросил: — А вас не интересует история нашей фирмы? О, это целая назидательная повесть для теперешней молодежи! Мой дед, Курамша Акчурин, поставлял шерсть для мануфактур симбирских помещиков. А потом в Зия-Баши поставил собственную фабрику. Ежели с теперешними сравнить, то — тьфу, мелочь! Но ведь каждое дело начинается с малого. А теперь вот акционерное общество, я директор-распорядитель. Только возраст уже не тот, делами все больше Якуб заправляет.
— Но и вы, Хасан-эфенди, не бежите от трудов.
— Я, как могу, выполняю свой долг перед соплеменниками. И горжусь, что моими усилиями тоже созданы благотворительные общества… просветительское, музыкальное, есть даже женский комитет. Вы усмехнетесь: мол, этакие объединения миллионеров и потомственной голытьбы — лицемерие и ханжество. Однако в условиях национального неравенства… словом, вы понимаете.
Габдулла кивнул. Понять было нетрудно: суровость властей укрепляла оппозиционные настроения различных слоев мусульманства, и на этом основании кое-кто верил в религиозное и национальное единство. В самом деле, разве невозможно на определенных этапах истории объединение богатых и бедных? «Но никогда богач не расстанется со своим кошельком ради бедного своего соплеменника!» — кажется, так говорит Хусаин Ямашев. Или сам он говорил так, потому что и сам он давно уж понял эту горькую истину.
А прелюбопытно этакое краснобайство в устах делового человека! Неужто он такой идеалист?
— …Перед нацией открываются широкие пути для процветания, вся азиатская Россия в скором времени будет в руках наших промышленников и торговцев, вся, начиная от Урала и до самого Герата. Там, где правительство ставило свои форпосты с каменными стенами и бойницами, сейчас повсюду растут мирные фактории. В Оренбурге, Уральске, Омске, Троицке — везде построили мы храмы, торговые дома, фабрики. Книги, напечатанные в Казани, читают десятки тюркских народов империи.
Горделиво, прочувствованно говорил он о казанцах: наследники, богатых традиций волжских булгар, они издавна были народом оседлым, городским, книжным. Их колыбель — Заказанье, но благодаря деятельному характеру народа возникли новые многочисленные точки разнонаправленной татарской диаспоры: Астрахань и Оренбург, Уфа и Омск, Семипалатинск… Казанцы явились проводниками исламской культуры, основателями торговых факторий вдоль древних дорог. Старотатарский язык тюркитель становится в наши дни своего рода латынью на огромной территории между Волгой, Уралом и Тургайской равниной. Власти обеспокоены этим, но власти же пользовались всегда татарским влиянием для привлечения степняков на сторону России…