— Я часто хожу сюда, — говорила она спокойным и мягким голосом. — Ведь я состою в обществе любителей-садоводов. А этот общественный сад мы взяли под свое попечительство. Задачи у нас, — она улыбнулась, — задачи у нас серьезные: распространять среди жителей знания о деревьях, совершенствовать комнатные и оранжерейные растения, развивать вкус к изящному устройству садов и оранжерей.
— В городе мало зелени, — сказал он.
— Но ее с каждым годом будет все больше! Вы не знакомы с нашим садовником? Жаль, его нет сейчас. Это почетный гражданин Турдакин Михаил Викторович, он учился в Пензенском училище садоводства и служил в свое время в имениях князя Воронцова, графа Шувалова. Очень милый старик; правда, страдает одним недостатком… ах, да он совсем безобидный! Здесь у нас питомник для разведения местных пород деревьев, а нынче построили теплицу, так что и зимой будем выращивать розы, гиацинты. А вы были у Латифа-эфенди? Обязательно побывайте, у Галии-ханум есть зимняя оранжерея, очень красивая.
Он кивал, а ни слова не мог сказать, и молчание в конце концов могло смутить женщину. Вкрадчиво приподнявшись на носках, он поглядел в даль цветника, который оканчивался низкой порослью малинника. Там Бабаджанов с петушиным задором топтался вокруг девушки, а то принимался задирать малыша.
— А помните мою подругу?
Он помнил, с нею Зейтуна приходила в редакцию, потом он встречал обеих в доме у Фатиха. Но почему она спрашивает о подруге? Или она спрашивает, помнит ли он… ну да, помнит ли он то давнее, Казань, редакцию, их недолгий разговор?
— Я помню, — сказал он, — помню.
Она покраснела, потерла ладошкой лоб.
— Да, ведь я про подругу… она умерла, за два месяца истаяла, бедная, я до сих пор как вспомню, так плачу.
Они услышали шум, громкий смех Бабаджанова, потом заплакал ребенок. Слабым, протестующим голосом девушка просила:
— Пожалуйста, не дразните его, он не хочет с вами играть.
Ребенок после слов нянюшки заплакал еще громче, еще жалобней. Его мать, вся вспыхнув и гневно подобравшись, крикнула:
— Мирфайза-эфенди, разве я вам не говорила, что он не любит подобные забавы?
Подбежал с дурашливо-покаянным видом Бабаджанов, за ним, держа за руку мальчика, подходила девушка. Мальчик отирал личико, размазывая по нему слезы и жалостно стихая, чтобы предстать перед матерью и незнакомым человеком опрятным, неплачущим.
— Мама, — сказал он, — я никогда не плачу, если ко мне не пристают, ведь правда, мама?
— Правда, милый, — отвечала, мать, — правда, Лутфи. Ты у меня настоящий мужчина. — Утешив мальчика, она передала его няне, сказав, что скоро они поедут. И, думая уже о своем житейском, она казалась рассеянной, хмуровато-смущенной, таинственно прекрасной.
Он молча поклонился и, позвав Бабаджанова, повернулся к выходу.
В телеге, когда она задребезжала по каменистой мостовой, его странно успокоила эта тряска и дребезжанье. И странно утешала мысль о том, что он придет еще полюбоваться на клумбы, посидеть в аллее, но искать встречи с нею не надо, он выберет такое время, когда ее здесь не будет. Теперь он хорошо понимал свое нетерпеливое желание поехать в Троицк. Но зачем, зачем? Если бы он знал, зачем! Быть может, чтобы больней почувствовать то прекрасное, что может мучить человека, но никогда не убивает в нем страсти к жизни? А ведь для жизни, для жизни поехал он в такую далекую поездку.
В степи вечерело, на горизонте густилось алое с голубым. Уже все почти цветы притушили свои краски, но все еще белел, не спал степной гиацинт и тонко, томительно пахнул. Уже дикие утки усталым ходом летели на ночлег, уж надрывно возглашал ночную жалобу степной кулик: тирли-и-иль, тирли-и-иль! И слышалось так отчетливо это единственно жалобное среди многих приглушенных звуков равнины.
А в нем как будто слагались слова. Как будто говорило все былое и все то, что он видел, чувствовал в настоящую минуту. Говорило о том, что порою люди вызывают ненависть, и от ненависти происходит скорбь, и ты скорбящим и озлобленным сердцем чувствуешь обиду и гнев. Разум пытается утешить твое сердце, говоря ему: «Есть, есть в мире земном любовь и святость, этот мир — колыбель святых! О нет, могила святых!»