— Набиулла — торгаш, черт его подери! Но лидеры нации, как они себя называют…
— Торгаш на торгаше, — сказал Камиль. — И хватит об этом! — Помолчав, тихо проговорил: — Приношу вам свои извинения. Я не должен был звать вас сюда.
В тот вечер и последующие дни Габдуллу не оставляло чувство, что его бессовестно, подло обманули. Такой подлости он не ожидал даже от торгашей. Манифест, свобода… и Набиулла открывает национальный дом терпимости! «Куда цензуры делся гнет, гоненья, рабство и разброд? Как далеко за этот год все унеслись невзгоды!» И это написал он… вот всего лишь неделю назад.
Жизнь опять его обманывала. Всего лишь неделю назад казалось, что ему открылась какая-то необходимая, прекрасная истина, которую можно было бы слить с лучшими своими помыслами. Но и открывшееся тоже было истиной. Почему мы обманываемся? Не потому ли, что ждем истину как благостыню, как, черт подери, какой-нибудь манифест, ждем, а не ищем?
В общежитие он ходил только ночевать, точно в погреб за быстрой надобностью спускался он в эту сумрачную яму и после краткого, стремительного сна бежал прочь — от темноты жилища, от темноты занесенных снегом улиц — в типографию, в теплый керосинный чад, в котором масляно желтело пламя лампы над шрифтовой кассой.
Он брал буковки, и они моментально становились теплыми в его пальцах, втыкал их в ячейки — рисовалась графическая вязь, напоминающая разветвления линий на человеческой ладони. Складываясь в слова, она тоже говорила о судьбе. «Умерла ли наша нация или только спит? Не умерла и не спит, она в глубоком обмороке. Чтобы привести ее в чувство, окропим ее душистым нектаром цветов литературы, овеем мягким ветерком газетных вееров и вольем в ее уста живительную влагу объединения и совместного труда; вдохновим ее музыкой, услаждающей душу, в ярких картинах отразим ее собственное лицо; пусть раскроются ее глаза, пусть оглянется она вокруг, соберется с мыслями».
Он откидывался от колонки, улыбался, грустнел. Клерикалы из казанского «Баян-эль-хака» не преминут откликнуться злой статейкой. Недавно он напечатал хлесткий фельетон о некоем торгаше: растрепав чалму, во весь дух бежит в мечеть и едва успевает в ней скрыться… от кредиторов. Каналья Сайдашев, взяв денег у московских купцов, объявил себя банкротом. Но стоило ему заделаться издателем клерикальной газеты, кредиторы тотчас простили ему долги и пообещали новых субсидий. Истинно, прохиндея спасла мечеть!
Газета не давала ни минуты передышки: то ехал он на завод, то бежал в коммерческий клуб, то шел в приют для сирот, то в библиотеку попечительского общества, то бросался в контору, чтобы просидеть там до полуночи, перебирая все то, что называлось материалом для газеты. Писем прорва: о попечительских обществах, о щедрости толстосумов; целые трактаты о положении женщины в обществе, об открытии гимназии для девочек; невообразимое количество виршей о н а ц и и; много рекламы. Иные материалы уже сами по себе давали пищу для фельетонов. Вот, например, фирма некоего Хисамеддина выпускает одеколон и мыло, наименованные «Исмаил Гаспринский». Знает ли князь в своем Бахчисарае, что его именем торгует мыловар? А вот один умник предлагает писать на этикетках, что мыло изготовлено согласно шариату, — иное другое он и покупать не станет!
По следам одного письма он отправился в библиотеку попечительского общества. Библиотека, в свое время шумно и помпезно открытая для рабочих, пустовала, простые люди туда не ходили, а собирались сомнительные компании, в которых бывал и сам Миргалим-эфенди, главный попечитель. Библиотекарь, худой бледнолицый юноша, онемел от страха, когда Габдулла сказал, что он из газеты.
— Я, клянусь аллахом, не жалуюсь… добродеяниями Миргалима-эфенди все мы сыты, одеты!
Габдулла усмехнулся, молча прошел в комнату с полками для книг, столами, на которых пылились журналы и газеты, с большой голландкой, от которой веяло сухим, отрадным теплом. Посидев, обогревшись, он собрался уходить.
— Миргалим-эфенди пожертвовал на библиотеку пятьсот рублей, истинно говорю, — бормотал юноша, провожая его до двери. — Спросите кого угодно, всяк скажет…
Сколько бы ни пожертвовал попечитель, эти деньги лишь малая часть того, что выкачивает он из своих рабочих. А высока ли нравственность господина, который печется о душе простого человека? Недавно он выгнал жену, с которой нажил четверых детей. Муллы и кази оправдали его, сославшись на законы шариата: мужчина в угодный ему час может трижды произнести «талак!» — и он в разводе. Жена осталась без средств, у матери отняли совсем, навсегда ее детей. Именем шариата!