— Видали? Терпеть не может скандалов.
Рамеев повеселел. Но стоило петушкам угомониться, а Жалковскому замолчать, тут же он сник.
Страсть, которой он зарядил себя с утра, проходила, охота намечалась только назавтра, вечер казался теперь длинным и скучным. Особенно нелепо почувствовал он себя после обильного ужина с выпивкой, с безудержными тостами.
Чуткий Жалковский предложил вист в своем доме. Рамеев отказывался, но управляющий прикинулся обиженным, пришлось пойти. Холостяцкая квартира. Жалковского была проста, сильно захламлена, на пыльный стол он выставил бутылку портвейна, тоже пыльную, раздал карты. Но, поиграв немного, Рамеев извинился и вышел.
Из проулков на главную улицу выступали парни и девушки, старики сидели на бревнах, хозяйка гнала отставшую от стада корову с набухшим выменем. С края поселка, где в сумеречную тень оседали бараки рабочих, наносило запахи дыма и пищи, багрово махали костры, звенели звуки. И мнилось что-то древнее, дикое, степное.
Побродив в переулках, он вернулся на двор к Нурееву. Там, под навесом, ужинали работники. Аттила возвышался между ними и что-то громко рассказывал. Увидав хозяина, все примолкли. Рамееву жаль было стеснять их, но он остался на дворе, сел на бревна. Нечем, решительно нечем было занять себя!..
На приисках он бывал редко. Прежде все дела вела мать (отец умер, едва успев купить прииски) — Хадиджа (так, кажется, звали и мудрую жену пророка), она сама скакала в повозках, ночевала в поселках, в пух и прах разносила нерадивых мастеров, назначала инженеров. Ее побаивались, но, как всякий деятельный человек, она вызывала нелицемерное уважение. Затем руководство передала она старшему сыну, Шакиру, точнее, оба сына стали равноправными владельцами, но огромное общее это хозяйство приводилось в движение единственно Шакиром. Рамеев не хотел принимать участия в делах и был доволен, даже счастлив таким положением вещей, потому что видел: его мечты и принципы наконец-то осуществляются в действительности.
Еще в юности, во время учебы за границей, он положил себе: иметь капитал, чтобы не зависеть потом ни от политики, ни от конъюнктуры, не знать житейской нужды и, следовательно, не торговать творчеством. И не торговал, слава богу! Писал то, о чем пела душа. Он мечтал и верил в идеальный для себя путь — в своих творениях повторять жизнь, следуя лишь своим представлениям о ней. И никакого грубого, прямого — пусть хотя бы и точного — ее воспроизведения! И совсем уж противны были ему риторичность и дидактика, которыми полна была литература его соплеменников. Просветительские мотивы, быть может, полезны людским массам, однако ничуть не полезны литературе.
О, горестным был бы эпос об этих годах российской жизни, если рисовать его с точностью! Но и в его перевоссозданиях жизнь рисовалась печальной, тем более печальной, что приметы ее и оттенки были оттенками тончайшей материя — души и сердца.
Теперь, отдавая должное капиталу, он слегка презирал его. Точнее, презирал прежние свои взгляды. Реформистские его надежды никак почти не оправдывались: система образования, как прежде, ортодоксальна, печать под цензурой, а политическая власть как была, так и остается в руках помещиков, не понимающих духа и потребностей времени. Прежде-то он верил: если иметь капитал, да не просто редким счастливчикам, а целому сословию нации, многих бед можно было бы избежать. Но вот купцы ворочают миллионами, входят в силу промышленники, вот сам он прочно стоит на ногах, издает крупнейшую из мусульманских газету… а беды все те же! И душа уже не поет, а стонет. Но, собственно, почему она должна петь, а не стонать? Может быть, стон-то как раз и есть поэзия? Но красота женщины, природы, красота взаимного общения людей, взаимной помощи?..
А грустно сознавать, что все твои старания и лучшие помыслы только повторяют извечное, все то извечное, что постоянно подвергается разрушению, исчезновению, тлену.
Но красота, что о красотой-то? Ведь она всегда нова и молит нового слова, нового движения кисти.