А ночью летели серые цапли. Опять он спал в нуреевском доме и слышал в открытое окно, как перекликаются птицы по всей широте холодного лунного простора нетревожными, озабоченно-домашними голосами, оставляя по себе тоску на долгую-долгую зиму.
С каким-то чувством не тоски, а неминучести ее впереди очнулся он на рассвете, весь продрогший, с больною головой. И стал торопить своих спутников. Жалковский провожал их до пруда, бывшего верстах в двух от прииска. Здесь по всему берегу пруда стояли вашгерды, возле которых, несмотря на ранний час, уже копошились рабочие. Вокруг пруда, на луговом просторе, бурели кучки глинистой земли.
— Возможно, здесь, — Жалковский сделал широкий круг рукой, — к следующему вашему приезду будет новая шахта.
— А эти рабочие… они с т о й шахты?
— Нет, это сезонные. Я специально нанимал для разведки. Плачу двадцать копеек за аршин, довольны, да и наверху работают, не в шахте. — Он подозвал штейгера, наблюдавшего за промывкой породы, и спросил с веселой строгостью: — Ну, скажи нам!.. Может, где в другом месте покопать, а?
— Так ведь, Илья Адамыч, счастье придет — и на печи найдет. Пороем тутка.
Жалковский засмеялся, крикнул все с той же веселой строгостью:
— Ну, ступай! Да скажи нарядчикам: в решета пусть поглядывают. — И, повернувшись к Рамееву, сказал с упоительной убежденностью: — Нюхом чую, ох чую, тутка… — передразнил штейгера вслед ему. — Тутка будет фарт! О старой шахте пусть не жалеет, так и скажите Шакиру Садиковичу. Новую откроем.
«Ночью летели серые цапли», — вспомнил он, удаляясь взглядом над прудом и вашгердами, над худыми, в отсыревших робах людьми, над холмиками тяжелого глинозема по всему лугу. Неминучестью тоски тянуло из холодных, в стальном тумане, далей.
Попрощавшись с Жалковским, он пересел на жеребца, сразу взял в карьер и уже через несколько минут оставил далеко позади тарантас. Отскакав верст десять, увидел в стороне от дороги широкий пестрый табор. «Шахтерская лампочка — вот и весь свет, подземелье — вот и все здешнее раздолье. Угольная пыль погребает молодость, погребает, ани!» — пел кто-то хмурым тоном, и это сразу не понравилось Рамееву. Подъехал. Женщины, дети, десятка два мужиков с неприязненным любопытством уставились на него.
— Откуда будете? — спросил он, уже догадываясь.
— Из Каеннара, — ответил молодой, с черной дерзкой бородкой великан. — Сам-то чей будешь, эфенди?
Рамеев не ответил на вопрос, спросил:
— Куда вы едете?
— Я-то, Зульфикар, еду в Кырлай, — нахально глядя, ответил мужик. — Слыхал небось: там куры в лад с петухами поют. А эти, — он кивнул на остальных, — из нужды в неволю, из ада в преисподнюю.
Мерзавец, подумал Рамеев с тоскливым чувством, хам!
Грубо дернув поводья, он поскакал.
3
«Зачем я поехал? — удивлялся он. — Что я, любитель компании, азартный охотник?»
Ах да, вот зачем он поехал!, Чтобы мчаться назад, домой, в родимое гнездо, дороже которого не было ничего на свете.
Он любил семейный уют, наслаждался домоседством. Но что-то как бы застаивалось в этом нерушимом уюте, и хотелось бежать, нет, только отбежать и тут же вернуться, увидеть что-то новое. И в себе почувствовать тоже что-то свежее, выходящее из ряда приятного копошения и приятных, но довольно однообразных мыслей. Больше, чем собственный, любил Рамеев дом матери, охотно проникался трогательными, иной раз наивными заботами доброй старухи.
Когда он въехал в город, стоял полдень, жара не сентябрьская; пена с лошадиных губ шмякалась на булыжник и, казалось, шипела. Весь он был обрызган, запылен, потен.
Передав коня малому, он нетерпеливо взбежал на крыльцо, проскочил сенцы и в передней столкнулся с женой. Отступив на полшага, чтобы не задеть ее своей пыльной одежей, он взял ее протянутые руки и подержал секунду с немою, пронзившей его самого нежностью. Затем глянул прямо в ее повлажневшие глаза и направился в умывальную комнату.
Умывшись, надев все свежее, хрустящее, он вышел. В столовой ждали его жена и дочка, десятилетнее безмолвное существо с голубыми глазами и косичками, тяжелыми от больших бантиков. Он любил после некоторого отсутствия посидеть с ними, и жена именно поэтому привела дочку, хотя девочка сопротивлялась, выскальзывала из рук отца: ей надо было играть. Отпустив дочку и допив стакан, он сказал: