…Значит, и такое будет у меня в городе, подумал он. Но не рано ли он задумывается о городском житье-бытье — ведь впереди еще призывная комиссия, глядишь, забреют лоб и пошлют познавать шагистику.
Зульфикара нашел он в кузнице. На опушке ельника — деревянный низкий сруб, покрытый дерном, с узким окошком над широкими дверями, земляной пол, блестящий мелкой окалиной. Сюда прибегал он мальчишкой, звать на игры Зульфикара. «Ну иди, сынок, поиграй», — разрешал кузнец. Габдулла хорошо его помнил, помнил смоляную бородку, полукружьем охватывающую скулы, густые с частой сединкой брови, из-под которых черно, с цыганским лукавством сверкали глаза.
Зульфикар встретил друга с шумной радостью:
— Я же говорил, парень что надо! — Не вглядывался, как бы не совсем узнавая, любовно-насмешливо озирал одежу Габдуллы, сильно узившую и без того худые плечи, узкие запыленные ботинки. — А мы тут… Эй, Фарид, выйди поздоровайся с господином учителем!.. А мы тут обживаемся помаленьку. Вот и подручного заполучил, гляди.
Вышел долговязый рыжеватый парнишка с длинными руками, нескладно поклонился и опять скрылся в кузнице. Габдулла заглянул через порог и увидел новые полки вдоль стен, на полках аккуратно лежали наборы плашек, метчиков, паяльников и рашпилей, слитки свинца и прутики олова, кусок красной и желтой меди, зубила для насечки серпов. И стояли кадки с запасом воды.
— Ты не пугайся, заходи, — смеялся Зульфикар и подталкивал друга в спину. — Ну, говори, хорошо?
— Хорошо, — отозвался Габдулла. Теплые запахи повеяли ему в лицо, запахи сухого древесного угля, водяных паров и горького дымка, сажи, кожаных мехов и перегретого масла. — Хорошо, Зульфикар. Давай, знаешь, покурим!
Но только закурили, сели на пороге, приехал мужик, привез вал от молотилки: свари, сынок, скрутился, окаянный! Зульфикар крикнул подручному, чтобы раздувал угли. Потом с мужиком снимали вал с телеги, укладывали в горн, уравновешивая на козлах, а парень все подгребал и подгребал угли к соплу мехов и накачивал со всем усердием. Вот уж малиново окрасились концы вала, вот ярко стали краснеть, и когда ослепительно белым засветился металл и пучками полетели искры под железный навес над горном, подручный стал выхватывать огромными клещами сперва один конец, потом другой, подставляя под удары кузнецова молота.
— Ах, язви его, горит! — весело кричал Зульфикар. — Сыпани-ка песку, еще… поверни концы, еще!
И когда железо потекло, он свел кипящие концы и молотком; как бы наигрывая, стал ударять: два-три — по наковальне, раз — по металлу, за ним, след в след, ударял тяжелым молотом подручный.
«Тут-та-та!» — молоток.
«Б-бум!» — молот.
«Тут-та-та!»
«Б-бум!»
Кончили. От сопла вяло отлетали блеклые искры, слепые плавали в сумеречном, остро пахнущем тепле и с тихим шипением падали на земляной пол. Курили, разговаривали, пока остывал у порога голубо-седой, опахивающий теплом вал.
— Что, рекрут, скоро ли? — спрашивал мужик, с усмешкой озирая долговязую фигуру подручного.
— Дурень, дурень! — сказал Зульфикар. — Да ведь он, слышь, Габдулла, в солдаты пойдет вместо Хамидова сынка. Вот дурень! Что обещал-то Хамид?
— Чего пристали? Ну, мерина обещал, когда вернусь. И падчерицу, значит, за меня отдаст.
— Мерина! А если, война случится, да самого сделает мерином?
— Был случай, — охотно поддержал мужик. — Был, значит, случай, снаряд угодил как раз…
— Я-то думал, помощник у меня будет, — сокрушался Зульфикар. — Наемщик ты, наемщик!
Н а е м щ и к — этим русским словцом именовались парни из бедных многодетных семей или, наоборот, сироты, которые соглашались тянуть армейскую лямку вместо богатого сверстника. Были также в ходу подкупы членов комиссии, докторов; обращались к знахаркам, которые за плату дьявольскими снадобьями могли изуродовать самого крепкого и красивого парня: то ухо потечет, то окривеет парень, то язвами покроется тело. Теперь уже не прибегали к этаким способам, а подкупали докторов и войсковых чиновников. А Фарида, сироту и голяка, соблазнили женитьбой на богатой девке, да еще мерина обещали в придачу…
В тот вечер, оставшись ночевать у друга, Габдулла видел, как гуляли рекруты. Распоясавшиеся молодцы, не боясь ни стариков, ни муллы, горланили похабщину, гонялись за девками, ссорились и били друг друга по сопатке. Особенно нехорош был Фарид, пьян, злобен лицом и, накрутив вокруг головы полотенце, изображал имама, произносящего проповедь. Сам Хамид, с кумовьями и сыном, ходил за пьяным, униженно уговаривая стихнуть: пожалуй, побаивался, что парень угодит в тюрьму или сломает себе шею. Наконец наемщик заявил, что желает прокатиться в повозке. Хамид крикнул, чтобы запрягали лошадей.