— Н-нет, — еле ворочая языком, приказал наемщик. — Телегу чтоб без лошади, н-ну, сюда!
Выкатили телегу, на нее хохоча взобрался пьяный и крикнул:
— Давай, дядя Хамид, запрягайся, прокати. И эти… пусть тоже, чтоб тройка была, н-ну!
Сын хозяина взялся за оглобли, провез телегу несколько шагов. К счастью, бузотер уснул, и телегу вместе с ним быстренько закатили во двор.
Через три дня Габдулла поехал в Большую Атню, волостное село, где должен был проходить призыв. Ночью пала пороша, кругом было чисто, светло, хорошо было ехать. Возле волостной управы толпились рекруты из четырех волостей. Вдоль широкой торговой площади рядами стояли тележки бакалейщиков. На весах, привязанных к оглоблям, юркие торговцы отвешивали подсолнухи, орешки и леденцы. Старосты подводили рекрутов к крыльцу, ждали. Наконец вышел войсковой писарь и объявил о жеребьевке. С ухмылкой сукина сына накидал в бочонок скрученные бумажки и крикнул:
— А ну подходи, тяни по одному!
Закончив с жеребьевкой, члены комиссии отправились обедать. Пополудни должен был начаться медицинский осмотр!
Габдулла был утомлен и унижен всею глупостью происходящего. Унижен долгим стоянием перед волостной управой, командами старосты, бестолково и часто покрикивающего на рекрутов и в момент меняющегося, едва только приходилось вступать в разговор с кем-нибудь из управы; даже перед войсковым писарем, совершенным ничтожеством в прыщах, он изгибался в три погибели. Унижен видом парней в армяках и лаптях, дующих на озябшие пальцы. Унижен торопливым, стыдливым раздеванием, стоянием перед широким столом, за которым восседали какие-то господа в медалях, унижен докторами, весело-грубо поворачивающими его так и эдак и не скрывающими презрения к его худому бледному телу, безмускульным рукам и маленькому росту. Унижен, когда любой другой рекрут радовался бы, услышав: «Нет, братец, не годишься в гренадеры. Ступай». И он пошел одеваться и никак не мог понять, почему это ребята хлопают его по плечу и говорят: «Ну, повезло тебе, парняга!»
Когда он вышел и направился к постоялому двору, на улицах начиналось гуляние, буйное, слезно-веселое, и опять ему было нехорошо. Возле арестантской избы он увидел, как двое дюжих солдат затаскивали на крыльцо упирающегося Фарида. Любопытные прыгали вокруг крыльца и выкрикивали кто с испугом, кто восторженно:
— Отчаянный какой! Писарю заехал в самую харю, н-ну!
5
В Казань он вернулся с легким чувством: миновала угроза солдатчины. В редакции «Эль-ислаха» ему передали письмо из Оренбурга: Карими снова звал его в свою газету. Приглашением он был польщен, однако уезжать из Казани ему не хотелось.
Уже на третий день в номер к нему пришел Минлебай. Много ли прошло с момента прощания в Уральске, но как он переменился! Подбористый темный сюртук делал его фигуру стройной, высокой, лицо похудело и обострилось, явив новое выражение — крепкой счастливой уверенности в себе. Все это время он провел на гастролях, был в Саратове, в Самаре, Астрахани, ездил на Урал, еще дальше — в Томск. И там, рассказывал он, неожиданно встретил Камиля.
— Представь, тоже с гастролями… Певец! Губернатор запретил концерты. И что же делает наш певец? Ведь нужны деньги на проезд обратно. Он идет по домам и читает аль-Коран!..
— Он ищет себя, натура художническая. Но игра в хафиза? Ах, не то я говорю… что же ты молчишь? Скажи лучше о театре!
— Театр наш — вечный странник. Приедешь, обиваешь пороги учреждений. Получил разрешение, надо арендовать площадку. Иной раз такую цену заломят — едва расплатишься. В Казани не лучше, недавно шла Гизатуллина после спектакля домой, наскочили молодчики с Сенного базара… хорошо, поблизости оказался будочник. Но что бы там ни было, а театр существует! Ах, Габдулла, написал бы ты для нас пьесу, этакую необыкновенную, фантастическую сказку, феерию вроде «Шурале». Ей-богу, поднадоела бытовая драматургия: все купцы-самодуры, пройдохи приказчики, несчастные девушки.
— Просите Галиаскара Камала. Первоклассный драматург, умница.
— Кажется, мало мне сцены, одной, даже большей, роли. Я мечтаю о целом спектакле, который состоял бы из одних только стихов или поэмы. Я уже готовлю потихоньку программу, хочу просить у тебя стихов.
— Не знаю. Впрочем, есть у меня перевод из Кольцова, помнишь… «Сон мужика»?