Однако он ничуть не обольщался на их счет: им было далеко до Фатиха, Сагита-эфенди и Галиаскара Камала, людей талантливых, умных, с твердым убеждением. Фатих был прост, доступен, но всегда в окружении студентов, курсисток, образованных дам, с которыми бывал неизменно любезен и шутлив. Гости Фатиха вызывали в нем ревнивое чувство, да он смирялся: Фатих болен, посетители, возможно, утомляют его, но именно через них он связан с жизнью каждую минуту.
Галиаскар смущал его своей чопорностью: ни дать ни взять — буржуа, в тройке с манжетами, с галстуком, пышные ухоженные усы над пухловатым подбородком. Не понимал он и поведения Галиаскара: когда власти закрыли его газету, пошел служить к либералам, в ихнюю редакцию, ответственным секретарем. Талантливый драматург, а под началом ничтожного Максуди. Сагит тоже сотрудничал в «Звезде», но стихи предпочитал печатать в других изданиях.
Сагит-эфенди с его непростым характером раскрывался труднее, но отношение Габдуллы к нему определилось еще до их знакомства. Его стихи казались иногда напыщенно-философскими, удаленными от насущных забот времени, но Габдулла признавал в собрате несомненную образованность, культуру, ум, наконец, первоначальность того нового, чем жила теперь литература.
Он почему-то стеснялся сказать Сагиту-эфенди, чтобы тот взял да и пришел запросто в гости к нему. Но сам иногда приходил в его комнату в «Булгаре».
— А, это вы? — произносил хозяин выжидательным тоном и медленно поднимался от письменного стола, на котором лежал всегда единственный лист бумаги и рядом карандаш.
Однажды, чтобы только начать разговор, Габдулла сказал:
— Мне не приходилось видеть в печати ваше стихотворение, а вот Кариев прочитал мне на днях.
— Вы и не могли его видеть, — ответил Сагит-эфенди, — наши журналы отказались ею напечатать. А напечатали «Я!» в «Волжско-Камской речи» вместе с другими моими стихами. Переводы не ахти какие, но смысл остался.
— Издатели, вероятно, уловили ваше стремление всыпать господу богу.
— Никаких таких с т р е м л е н и й за собой я не знаю, — ответил он холодно. — И не знаю, как на меня находит стих. Просто когда уже не могу не писать, я пишу и чувствую свое отношение к тому, что меня окружает. А как это выражается — через описание осеннего дождя, или цветущего луга, или какого-нибудь случая, — это не так уж важно.
— Послушайте, — говорил он в следующей беседе, — я следил за вами, когда вы жили в Уральске, читал вашу газету. Почему вы, поэт, столько времени и сил тратили на перебранку с торгашами, муллами, пуришкевичами? Вы полагаете, что если напишете стихи о разбежавшейся Думе, то сразу соберется другая Дума, и депутаты там будут другие, умней прежних?
— Но я выражаю свое отношение к факту общественной жизни, — ответил Габдулла, начиная сердиться. — О, да вы не знаете, как мои стихи разозлили обывателя?
— Ну, позлился обыватель, а там забыл. Нет! Литература, по моему убеждению, должна воспитывать в человеке культуру души, саму способность к восприятию мира. Ведь вот человек, понимающий Хафиза, поймет и то, чего стоит вся кутерьма вокруг Думы.
— Не считаете ли вы, что романтика больше подходит, чем… чем… — Он слишком горячился и не сразу сообразил, что, поминая романтику, задевает Сагита-эфенди с его б а й р о н и з м о м.
— Вот и вы, — грустно усмехнулся Сагит-эфенди, — вот и вы повторяете иных критиков, которые полагают, что романтика одряхлела. А я говорю, что она как способ восприятия жизни не может устареть. Да, жизнь наша темный трюм, но я хочу, чтобы наша молодежь видела жизнь романтически, то есть чтобы она видела будущее, имела идеалы.
— А кто даст этой молодежи кусок хлеба, работу? И кто будет расчищать смрадные трюмы? Верно, растрачиваюсь… слова мои грубы, ругательны, в садах поэзии я выгляжу, быть может, мусорщиком. А я и не считаю себя эстетом и презираю всякое эстетство. Презираю!
— Да ради бога, — пробормотал Сагит-эфенди как будто с растерянностью, но и с некоторым презрением, — ради бога, я не спорю, презирайте. Только где они, много ли у нас, как вы говорите, эстетов?
Придя к себе в номер, он со стыдом вспоминал разговор с Сагитом-эфенди и свои наскоки на поэта. Разве не правильна его мысль о том, что молодежи нужны идеалы, и разве не прав он, говоря, что Габдулла растрачивает свой дар на ежедневную газетную ругань с этими и вправду тупоголовыми захребетниками? И насчет эстетов как-то неловко сказалось, вроде бы с нехорошим намеком. Никакой он не эстет, стихи же его изящны по форме, наполнены мыслью, страстью. В конце концов, он не «голубая кровь», а свой брат разночинец, у которого одно достояние — природный ум и талант, развитые учением. За что же его винить и презирать?..