…Наступали сумерки, и он подумал тоскливо: небось уже собираются, уже пробки в потолок и дым коромыслом. Комнату он не запирал, гости приходили и уходили когда им вздумается. А что, если не ходить к себе, а навестить Сагита-эфенди? Он, верно, забыл давно тот сумбурный их разговор. Но представил аскетическую пустоту номера, узкий письменный стол с неизменно единственным листом на нем, хозяина с его рассеянно-равнодушным полувопросом: «А, это вы?» — и решил не ходить. И долго еще бродил по улицам: гуляли пары, экипажи везли господ в театры, в ночные клубы, в витринах перекатами во всю темнеющую даль улиц зажигались огни, — он шел и вспоминал свое знакомство с красивой и знатной дамой.
Чем-то она похожа на Газизу, думал он и на следующий день. И, пожалуй, на Диляфруз. Точнее, такою могла бы быть Диляфруз лет… через шесть или семь.
Вечером надо было ехать в клуб. Он смущенно подумал: следовало бы немного приодеться. Вот, например, купить галстук и эти самые… манжеты, шику никакого, зато костюм будет строг и приятен. Он выбежал из гостиницы и в магазине рядом купил воротник, манжеты и галстук. Вернувшись, сразу стал примерять. Манжеты вроде хороши, воротник чуть великоват, но если потуже завязать галстук… Он отбросил галстук и сел к столу: до вечера он еще успеет поработать. Но задремал, легши грудью на стол. А когда очнулся, увидел в сумраке лиловую зарю: проникая сквозь обледенелое окно, она зеркалилась на гладком крашеном полу. Он встал, умылся и стал собираться.
Добежать до редакции было делом пяти минут. Бахтияров и Фатих ждали его за чаепитием — очень кстати, у него за весь день маковой росинки не было во рту. Снявши пальто, как будто оголился, непривычно принаряженный.
— Ничего, — успокоительно сказал Фатих. — Пожалуй, манжеты переставить…
— А что, никак левая? — сказал он, вытягивая правую руку и с ненавистью глядя на белый этот рукавчик. Отцепив манжеты, он стиснул их в ладони. — А что, воротник не кажется ли великоват?
— Чуть-чуть, — сказал Бахтияров.
— Вот видите, я и сам так думал! — сказал он, резко шагнув к зеркалу. Потом повернулся к товарищам: ну, ради бога, ведь надо вместе посмеяться и кончить разом с глупым положением. Те засмеялись, он с облегчением сорвал галстук и сел пить чай.
Бахтияров уже поглядывал на часы. Двое парней-экспедиторов топтались за дверями: взяли извозчика и теперь готовы были помочь Фатиху.
— Сейчас, сейчас, — Габдулла обжигался чаем. — Нам ведь придется еще заехать в номера. Я только возьму одну… ну, одну штуковину.
Едва сани остановились, он выскочил, кинулся в подъезд. Вбежав в комнату, сорвал с шеи воротник, бросил его вместе с манжетами и галстуком и переоделся в блузу. «Так будет лучше, — подумал он, — Блуза как блуза, в ней тепло, а простужаться мне нельзя. Этот воротник… ледяной какой-то!»
7
После вечера, на котором он стихов не читал, а просидел в заднем ряду до окончания, поехали втроем — он, Бахтияров и Фирая-ханум. Фатих, сославшись на нездоровье, уехал раньше.
— Если вы не возражаете, сперва завезем вас, — предложила Фирая-ханум Бахтиярову.
Тому было все равно.
Высадив Бахтиярова, помчали дальше. Женщина сказала:
— Ну, а вы завезете меня. На Евангелистовскую, это недалеко.
— В гостиницу? — спросил Габдулла.
— Нет. Я снимаю там квартиру, вот уже третий год. Не люблю, всякий раз приезжая, устраиваться в номерах или заново снимать квартиру.
Витрины, огромные, как зеркала в княжеских залах, полыхали широким синевато-льдяным блеском многих ламп изнутри, синий отсвет лежал и на заснеженных тротуарах.
— Ах! — вскричала вдруг женщина, толкая его в плечо и показывая куда-то рукою в перчатке. — Ну, видите?..
И он увидел под одной из витрин одинокое горькое чудо — рыженького продрогшего котенка. Он выскочил из саней, подбежал, взял холодный рыжий комочек и сунул за пазуху.
— Мой, — торопливо сказал он, будто котенка у него отнимали. — А то… возьмите вы.
— Нет, пусть у вас. А у меня он будет гостем. Ну, мурлыка, ты согласен попить у меня молочка? Постойте, мы проехали. Заверни, милый, назад.
Извозчику велено было обождать. Они вошли в холодный, холодно освещенный подъезд и поднялись на второй этаж. Дверь открыла старуха в чудно́м головном уборе, напоминающем капор. Вглядевшись, он увидел, что на голове старухи меховая мужская шапка с завязанными поверху наушниками. Кутаясь в халат и что-то бормоча, старуха пропустила их в переднюю, затем, подбежав к выключателю, зажгла электричество. Фирая-ханум скинула доху и секунду помедлила; он догадался подхватить огромную, пышную и легкую эту доху.