Астрид встает и начинает расхаживать по кабинету.
— Хочется напомнить тебе, Николас, что у себя дома мы можем делать все, что захотим, и совершенно не обязаны перед тобой отчитываться, — говорит она. — Пейдж — чудесная девушка, и лучше осознать это поздно, чем никогда. Кроме того, она очаровательная гостья. Имельда говорит, что она сама заправляет свою постель. Можешь себе представить?
В пальцах Николаса возникает странный зуд. Он испытывает безумное желание кого-нибудь ударить или задушить.
— Если она прикоснется к Максу…
— Я уже об этом позаботилась, — говорит Астрид. — Она согласилась уходить из дома днем, когда я присматриваю за Максом. Она будет приходить только вечером. Не может же она спать в машине или на лужайке.
Николасу кажется, что он навсегда запомнит этот момент: сморщенная улыбка матери, мигание неоновой лампы под потолком, скрип колес тележки, доносящийся из коридора. «В этот момент окончательно рухнула моя жизнь», — будет рассказывать он годы спустя.
— Пейдж не та, за кого ты ее принимаешь, — с горечью в голосе говорит он.
Астрид идет в дальний конец кабинета и как будто не слышит его слов. Она снимает со стены пожелтевшую морскую карту и проводит пальцами по тонким линиям течений и завиткам водоворотов.
— Мне кажется, ее место здесь, — говорит она. — Тут она всегда будет у тебя на виду.
Она снова пересекает комнату, чтобы положить старую рамку на стол и заменить ее фотографией ивы.
— А знаешь, — небрежно рассказывает она, привстав на цыпочки, чтобы подровнять рамку на стене, — мы с твоим отцом чуть было не развелись. Ты должен ее помнить. Она работала гематологом. Я знала об этой связи и всеми силами боролась за свою семью. Я на каждом шагу создавала ему проблемы: выплескивала на него напитки, устраивала сцены, а раз или два грозила забрать тебя и сбежать. Я была уверена, что тихое и покорное поведение было бы самой большой ошибкой, которую я только могла совершить. Он бы подумал, что я слабая и никчемная, а значит, со мной можно не считаться. Но однажды я решила, что обрету куда больше силы, если уступлю. — Астрид поправляет фотографию и делает шаг назад. — Вот так. Что скажешь?
Глаза Николаса превратились в черные злобные щелки.
— Я хочу, чтобы ты вышвырнула Пейдж из дома. А если она приблизится к Максу ближе, чем на сто футов, я заявлю на тебя в полицию. Клянусь! Я хочу, чтобы ты убралась из моего кабинета, а потом позвонила и извинилась за то, что посмела вмешаться в мою жизнь. Я хочу, чтобы ты повесила эту чертову карту на место, а меня оставила в покое.
— Знаешь, Николас, — спокойно говорит Астрид, хотя каждая жилка в ее теле дрожит от напряжения, — глядя на тебя сейчас, я не узнаю в тебе своего сына.
Она берет карту, вешает ее на место и, не оглядываясь, идет к двери.
— Ты ничего не знаешь, — бормочет Николас.
***По несчастливой случайности Николас и Пейдж вечером сталкиваются дома у Прескоттов. Из-за осложнений у одного из пациентов Николас уехал из больницы позже обычного. Он запихивает игрушки Макса в сумку, когда в гостиную врывается Пейдж.
— Ты не можешь со мной так поступить, — плачет она.
Когда Николас поднимает голову, его лицо лишено всяческого выражения.
— Ага, — говорит он, поднимая мяч-погремушку, — мама тебе уже все рассказала. Плохие новости разлетаются очень быстро.
— Ты должен дать мне шанс, — говорит она, останавливаясь перед ним и пытаясь привлечь его внимание. — Не горячись.
В дверях появляется Астрид с Максом на руках.
— Выслушай ее, Николас, — тихо говорит она.
Николас бросает в сторону матери взгляд, который заставляет Пейдж вспомнить василиска из ирландских легенд, чудовище, убивавшее взглядом.
— Мне кажется, я выслушал достаточно, — говорит он. — Я предпочел бы никогда не слышать того, что она мне рассказала. — Он выпрямляется и перебрасывает ремень сумки через плечо. Подойдя к Астрид, он грубо вырывает Макса из ее рук. — Почему бы тебе не отправиться наверх, в свою милую спаленку? — насмешливо улыбается он Пейдж. — Там ты сможешь выплакаться вволю, а потом спуститься вниз и выпить бренди с моими родителями, черт бы их подрал!
— Николас! — говорит Пейдж.
Она бросает быстрый взгляд на Астрид и бежит по коридору за Николасом. Распахнув входную дверь, она кричит его имя в ночь.
Николас останавливается возле машины.
— Ты получишь хорошее содержание, — говорит он. — Ты его заработала.
Пейдж громко рыдает, прильнув к косяку двери, как будто пытаясь удержаться на ногах.
— Все это неправильно, — всхлипывает она. — Неужели ты думаешь, что мне нужны твои деньги или этот дурацкий дом?
Николас вспоминает жуткие истории, которые слышал от своих коллег-хирургов, о том, как их ограбили хищные жены, лишив половины баснословных заработков и безупречной репутации. Он не может представить себе Пейдж на свидетельской трибуне, бросающей в него обвинения и показания, призванные до конца дней обеспечить ей безбедное существование. Он не верит, что она способна рассуждать о том, хватит ли ей на жизнь пятисот тысяч фунтов в год. Если он попросит у нее ключи от дома, она их ему безропотно отдаст. Она совершенно не такая, как все остальные. Она всегда отличалась от окружающих, и именно за это он ее полюбил.
Волосы упали ей на лицо, из носа течет, ее плечи трясутся от нечеловеческих усилий, когда она старается взять себя в руки. На нее страшно смотреть.
— Мама, — говорит Макс и тянет к ней ручонки.
Николас отворачивается, чтобы сын на нее не смотрел. Пейдж проводит по глазам тыльной стороной руки. Николас говорит себе, что после того, что он узнал, пути назад нет, но чувствует, что его грудь горит, набухшие ткани не выдерживают и сердце рвется. Николас морщится и качает головой. Он садится в машину, пристегивает Макса и включает зажигание. Он пытается отследить последовательность событий, но ему не удается понять, как они оказались там, откуда нет возврата. Пейдж не двигается с места. За гулом двигателя ему уже не слышен ее голос, но он знает, что она ему говорит. Она говорит, что любит его и Макса.
— Я ничем не могу тебе помочь, — бормочет он и уезжает, не позволяя себе даже оглянуться назад.
Спускаясь к завтраку, я несу на плече сумку с вещами.
— Я хочу поблагодарить вас за гостеприимство, — натянуто говорю я, — но я, пожалуй, уеду.
Астрид с Робертом смотрят друг на друга.
— Куда ты поедешь? — спрашивает Астрид.
Я ожидала этого вопроса, тем не менее он приводит меня в замешательство.
— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Скорее всего, вернусь к маме.
— Пейдж, — мягко говорит Астрид, — если Николас захочет с тобой развестись, он найдет тебя и в Северной Каролине.
Я молчу. Астрид подходит и заключает меня в объятия. Она стоит, обняв меня, хотя я не обнимаю ее в ответ. Меня удивляет, какая она худенькая и хрупкая.
— Я могу тебя уговорить? — спрашивает она.
— Нет, не можешь, — шепчу я.
Она отстраняется, но не отпускает меня.
— Ты никуда не поедешь, пока не поешь, — говорит она. — Имельда!
Она выходит, оставив меня наедине с Робертом. Из всех людей в этом доме именно в его присутствии я испытываю наибольшую неловкость. Я не могу сказать, что он был груб или недоброжелателен. Он предоставил свой дом в мое распоряжение и каждый раз, когда я спускаюсь к ужину, из кожи вон лезет, чтобы сделать комплимент относительно моей внешности. Проблема, видимо, во мне, а не в нем. Наверное, я не умею прощать. Во всяком случае, так быстро.
Роберт складывает утреннюю газету и жестом приглашает меня присесть рядом.
— Как звали лошадь, у которой были колики? — ни с того ни с сего спрашивает он.
— Донегол, — отвечаю я, разглаживая салфетку на коленях. — Но с ним уже все хорошо. По крайней мере, было хорошо, когда я уезжала.
— М-м-м… — кивает Роберт. — Просто невероятно, как быстро они выздоравливают.
Я приподнимаю брови. Мне становится ясно, куда он клонит.